Слой 3
Шрифт:
– И все дочки и племяннички с женами спокойно перекочуют из заводской конторы в новую дирекцию?
– Да хрен с ними, пусть кормятся. Не в лесу ведь живем, как без этого. По сравнению с теми убытками, которые город имел от моржухинской газировки, весь фонд зарплаты у дирекции – плюнуть и растереть. Так что ты, дружище, рожу не криви, мы денежки считать умеем.
А я думал, ты всерьез открылся, – сказал Лузгин. – Вчера в эфире ты выглядел бойцовски.
– Ты, Володечка, так и не понял, что такое аппарат,
– Кротов поглядел на Лузгина с усталым
– Ты наш вчерашний разговор с Валерием Павловичем не слышал?
– Так, с пятого на десятое. Что-то о патриотизме, как я понял.
– Не что-то, а главный предвыборный лозунг. И даже не лозунг – платформа. Обещает поддержку на всех уровнях: Госдума, правительство Москвы, часть Совета Федерации, «афганцы», генерал Лебедь... Короче: русские, объединяйтесь!
– Против кого?
– Хороший вопрос... Против всех остальных.
– Да ну, это несерьезно.
– В том-то и дело, что как раз наоборот: очень серьезно.
– Ты еще баркашовцев сюда приплети или Эдика Лимонова.
– Послушай, Вовян, не надо упрощать. Политический выбор сегодня каков? Или демократы, или коммунисты. Первые умудрились обгадить и себя, и идею; вторые... и говорить нечего. Остается так называемый третий путь: русский патриотизм, русская национальная идея.
– Другими словами – великорусский шовинизм. И что это за идея? Ты можешь сформулировать ее в двух-трех понятных фразах?
– Я же просил тебя: не надо упрощать...
– Ладно, вечером дотолкуем, – Кротов сверился с часами. – Приходи ко мне часов в восемь, раньше я не выкручусь.
– Слесаренко звонил?
– Звонил.
– Ну и что?
– Лучше не спрашивай... Да, Вовян, ты подумай на досуге, как бы нам через прессу Соляника немножечко... покрутить. Что это за должность такая – председатель Думы, и вообще, нужны ли нам «освобожденные» депутаты, не отрываются ли они от народа, бросив работу и сев на казенные харчи? Не пересмотреть ли в целом структуру местного самоуправления?
– Подумать можно, но мне не нравится, рога торчат. Люди ведь поймут: копаем под Соляника, потому что он против мэрии пошел.
– Вот ты и придумай, как «рога» убрать. Это же твоя работа, Вова. Ты же у нас ведущий специалист по охмурению общественности. Давай топай, увидимся вечером. А мы здесь пока порулим, мы здесь такого нарулим... Не страшно, Вовка? – неожиданно спросил Кротов. – Хочешь, дам тебе охранника? Здесь ребята бородатого остались,
– Нет, эго глупо, – сказал Лузгин. – Что же он, везде со мной таскаться будет, людей пугать? Больше вреда, чем пользы.
– Как знаешь, – пожал плечами Кротов. – Но ты это, вообще... поосторожнее. И пьяным по ночам по городу не бегай.
– А кто бегает?
– Ты бегаешь. Уж лучше... там ночуй, Вовян.
– Где – там?
– Да брось ты... Мне же докладывают.
– Ты сюда не суйся, понял? – Лузгин свирепо глянул на товарища и пошел прочь из кабинета. «Отслеживают, блин», – ругательски подумал он, шагая по ковру приемной, и увидел то, чего не заметил на входе: в углу, за створкой приоткрытой двери – так, чтобы не было видно из коридора, – сидел в пятнистой форме автоматчик с оружием на широко расставленных коленях.
Он перекусил внизу в столовке и снова подался на студию, где два часа мешал монтировать сюжеты к вечернему эфиру; в аппаратную трижды захаживал мрачный
Халилов, молча оглядывал всех и исчезал за дверью; Анна нервничала и в конце концов вытолкала Лузгина вон. Договорились, что он придет попозже, часам к десяти, и принесет чего-нибудь из гостиничной кухни; он обещал не пить и не опаздывать.
В гостинице он выпил коньяку – ничего другого в холодильнике и баре не осталось, надо было звякнуть в службу сервиса, пускай затарят – и улегся на диван читать оставленные Юрием Дмитриевичем документы о таинственной московской организации под названием «Система». Читал он с интересом, документы были круче детектива, а потому он несказанно удивился, когда проснулся в полумраке, весь усеянный секретными листами, половина документов на ковре – измял, пока ворочался во сне, и уже восемь без пяти, сейчас начнется передача! Он кое-как собрал бумаги, впихал их ворохом в портфель, хлебнул воды из горлышка графина и побежал по коридору в номер к Кротову.
– Серега, врубай шестой канал! – крикнул он, вламываясь в гостиную. Кротов полулежал в кресле, прикрыв глаза ладонью, и лишь махнул рукой на столик у дивана, где чернел пенальчик «панасониковской» дистанционки.
Уже шли первые титры, на экране появилась Анна, улыбалась и шевелила губами.
– Где звук? – вскричал Лузгин. – Где долбаный звук на этом долбаном пульте?
– Не ори, – сказал Кротов. – И так башка трещит.
– Ты давай просыпайся и смотри. В конце передачи увидишь хорошенький фокус.
Кротов вздохнул со стоном и убрал руку со лба. Как только Анна объявила о задуманном, Кротов скептически хмыкнул, но уселся прямее и уже не отрывался от экрана.
Телефон на столе у ведущей зазвонил почти сразу, как только титром сообщили номер, и звонил уже без перерыва; горожане выражали сочувствие несчастным Ивановым, ругали Ельцина и демократов, возмущались ценами на рынке и задержками зарплаты; звук шел в эфир, и Лузгин ждал не без озорства, когда же кто-нибудь не выдержит и сматерится – вот будет завтра Анне на орехи!