Слой-2
Шрифт:
– Не вздумайте наболтать лишнего Витьке, – строго сказал Чернявский, дёргая усами. – Не ломайте ему жизнь.
Кротов на мгновение онемел от этой безлимитной наглости, и бородатый сказал:
– Дуйте отсюда, Гарик.
– Я вас предупредил, – сказал Чернявский и исчез за дверью.
– Почему вы работаете с таким дерьмом? – спросил Кротов.
– А почему Слесаренко дружит с таким дерьмом? – Юрий Дмитриевич уселся на диван и закинул ногу на ногу. – Он еще не звонил?
– Нет... А дружит потому, что дерьма в нём не видит...
– Всё он видит, батенька, но... Так уж человек устроен.
–
– Вам не кажется, Сережа, что наше общение приобретает однобокий характер? – Юрий Дмитриевич вскочил, пересек комнату и достал из шкафа бутылку и два больших стакана. – Вы постоянно требуете от меня объяснений, притом в ситуациях, вам заведомо известных и понятных. Что за странная слабость к словам? Умный человек должен стремиться к молчаливому пониманию. Или это некая форма самостраховки? – Бородатый разлил виски по стаканам до половины. – Предлагаю вам попытаться самому ответить на этот вопрос; я вас выслушаю и поправлю, если что не так. Ваше здоровье, батенька.
– Хорошо, – сказал Кротов. – Я попробую.
Он сказал Юрию Дмитриевичу, что Чернявский давно вхож в правительство и вообще «сидит» на деньгах, отпускаемых министерством на строительство социальных объектов в Тюмени. Бородатый кивнул. Тогда он сказал, что сметная стоимость объектов завышается раза в полтора, если не в два, и лишние деньги отмываются и распределяются лично Чернявским. Бородатый снова кивнул и отсалютовал стаканом. Кротов добавил, что Гарри Леопольдович весьма и весьма прибыльно работал по долгам и взаимозачетам и с этого много имеет и раздает кому следует. Бородатый поднял брови. И тогда Кротов сказал, что учредителями оффшорной строительной фирмы с далекого юга, захватившей в последние годы рынок тюменских подрядов, является сам Чернявский со товарищи. И еще он сказал, что теперь понимает, почему с нефтяниками на Кипре они намеревались беседовать отнюдь не про нефтедобычу, и что больница, которую «киприоты» станут возводить на Севере, будет стоить по затратам всего лишь двадцать миллионов долларов, а не тридцать семь, как накручено в смете.
– Браво, – сказал Юрий Дмитриевич.
– И сколько же я получу с тех семнадцати лишних «лимонов»?
– Целое состояние, Сережа.
– Нельзя ли конкретнее?
Бородатый задумался, потом произнес с добродушной улыбкой:
– Проницательность следует поощрять... Но учтите, общая проводка денег будет сделана через ваш банк, так что уж вы постарайтесь, чтобы всё прошло гладенько. И придумайте что-нибудь новенькое, эти бесконечные штрафные санкции уже выглядят подозрительно...
– Минуточку, Юра, я еще не закончил, – остановил его Кротов. – Мы уже настолько сами влезли во все эти дела, что вполне могли бы «кинуть» Чернявского, но вы этого не делаете, хотя вам лично, я вижу, Чернявский по-человечески неприятен. Значит, есть еще что-то?
– Опять качаетесь, Сережа: то «вы», то «мы»... Дело в том, что упомянутый господин Чернявский весьма серьезно включен в процесс грядущей приватизации Тюменской нефтяной компании. А это, учтите, – последний большой нефтяной пирог, который еще не поделён.
– И вы намерены поучаствовать в дележе?
– Мы, мы намерены поучаствовать.
– Рокецкий в этом вопросе – важная фигура?
–
– Узнаю великую теорию баланса, – сказал Кротов. – Слесаренко – тоже гирька? – спросил он и вздрогнул от телефонного звонка.
– Лёгок на поминках, – фыркнул Юрий Дмитриевич. Кротов глянул на часы – половина четвертого, снял трубку и услышал голос Слесаренко.
– Задерживается, будет в пять, – сказал он бородатому, возвращая трубку на место. – Получается, вы знали про Сургут?
– Не всё и не во всех деталях.
– Про подставку с «баксами» знали?
– Информация имелась.
– А про Кулагина?
– Что его будут убирать? Полнейшая неожиданность, как ни печально в этом признаваться. И учтите, Сережа, говорю вам с полной откровенностью: это была не наша операция. И если бы не случай с Лузгиным, мы никогда бы с нею не пересеклись, здесь Гарик прав стопроцентно.
– Но – знали.
– Да, знали.
– Но это же нечестно.
– Эх, Сережа, – почти ласково произнес Юрий Дмитриевич. – Вы, наверное, один из последний людей, еще не забывших, как звучит это слово. – Он смотрел на Кротова без раздражения, но как бы с некоторым печальным разочарованием. – Разве мы виноваты, что у достойного уважения товарища Слесаренко такие друзья, как Гарик с Колюнчиком? Мог бы научиться к пятидесяти годам получше разбираться в людях. – Он повел плечами, словно искренне был удивлен наивным чужим недомыслием. – Повторяю, команда Чернявского действовала на своей территории и никакого ущерба нам не причинила, пока не занялась самодеятельностью с вашим другом Лузгиным.
– Никогда не поверю, – сказал Кротов, – что весь этот сыр-бор вы устроили из-за Вовки. На хрен он вам сдался, честно говоря.
– Не скрою, к вашему другу мы относимся сугубо функционально. Он неглуп, небесталантен, но таких много, и ангажировать другого журналиста этого уровня не стоит ни большого труда, ни больших денег. Но он ваш друг, а с вами лично мы связываем определенные перспективы. И последнее: он работал на нашу организацию, и мы не можем позволить никому безнаказанно покушаться на наших работников. Это дело принципа. Я надеюсь всем сердцем, что ваш друг жив и мы отыщем его, так сказать, неповрежденным... – От таких слов Кротову стало не по себе: он видел, что сделал Юрин соратник Геннадий Аркадьевич прошлой ночью с упрямой обысковской девкой. – А вдруг не найдем? Поэтому мы и требуем компенсации.
– Голову Степана?
– Да кого угодно, пусть решают сами, нам безразлично: обыкновенный зачёт.
– Вы его возьмете заложником или сразу кончите?
– Вы же слышали сами: они не возражают, чтобы сразу.
– А Слесаренко? – спросил Кротов. – Он-то как сюда вписывается?
– Очень просто: не получилось с «баксами» – подставят на Степане. Они беседуют, тут врываются менты... Сладкая парочка!
– Не выйдет, – сказал Кротов. – Я его не сдам.
Юрий Дмитриевич допил виски, пожал плечами и произнес с предельным равнодушием: