Слой-2
Шрифт:
– Но я-то в чем виновата? Ольга же делала. Я что, все читать должна?
– Меня не е...т. Разговор к тому, что Ольга виновата и вы виноваты. Взять вас обеих в сауну и разобраться с вами, как я разобрался с этим Беловым и его первым замом за неплатежи. Сначала напились как следует, а потом я по пяткам веником, ручкой бил, и рассчитались. Они у меня неделю ходили на носочках, как балерины.
– Но в чем я могу быть виноватой?
– Ну, чтоб неповадно было: есть решение вас и Ольгу Васильевну сделать балеринами.
–
– Нет, по-мужски. В присутствии мужа хорошо выпарить, откуда ноги растут.
– Я не понимаю, за что?
– А чтобы не давали сведений. Тем более моя фамилия довольно известна и по радио, и по телевидению, поэтому я бы не хотел, чтобы меня беспокоили просто так.
– Я приношу вам свои извинения. Мы всё сделаем, мы всё снимем. Мне просто жаль, что это произошло. Я вам искренне приношу свои сожаления.
– Ты их мне в баню принесешь.
– Ой, ну давайте всё же покорректней разговаривать.
– Мы тебя веником покорректируем.
– Я не понимаю: за что?
– Эти три телефона уберите и больше нигде никогда не печатайте!
– Так ведь весь тираж разошелся! Деньги все проплачены.
– Меня это не е...т. Заберите тираж и напечатайте новый.
– Да как же можно?..
– А вот в бане узнаешь, как можно. Ладно, всё понял с тобой...».
Снова пошли шипение и треск. Юрий Дмитриевич выключил магнитолу и спросил, глядя вперед на дорогу:
– Ну как вам?
– Маразм, – сказал Слесаренко. – Какая грязь, я даже подумать не мог... Впрочем, нет: теперь всё складывается, как раз теперь всё складывается. И этот подонок рвется к власти?
– А вот он, ваш подонок, – сказал Юрий Дмитриевич, сворачивая к обочине и притормаживая. Слесаренко увидел сквозь лобовое стекло знакомый просторный перекресток и слева от дороги большой цветной плакат с изображением любителя бани и веников – таких в городе висело уже немало в самых людных местах. Часть физиономии была заляпана большими черными кляксами.
– Чернилами, что ли, швыряются? – предположил Слесаренко. – Это не метод.
– Правильно, – сказал Юрий Дмитриевич. – Чернилами – это не метод. Ну-ка, Сережа, подай мне чудо техники, оно в коробке у стекла лежит.
Кротов похрумкал картоном и протянул через сиденье бородатому какое-то странное рогатое ружье. Виктор Александрович понял окончательно, что зря он поехал, сейчас начнутся неприятности.
– Вам знакома эта штука?
– Впервые вижу, – отстраняющимся голосом ответил Слесаренко.
– Ружье для пейнтбола. Ну, такая игра в войну. Стреляет шариками с краской.
– Не знаю я никакого пейнтбола.
– Сейчас я вам его продемонстрирую.
Слесаренко не успел сказать и слова, как Юрий Дмитриевич сноровито спрыгнул на асфальт, захлопнул дверцу и пошел через дорогу, оглядываясь по сторонам и держа рогатое ружье на правом плече стволом в машину. Из милицейской будки
– Ну и пижон, – сказал Кротов за спиной Виктора Александровича. – Ну жить не может без театра.
– Всё, я выхожу, – сказал Слесаренко, но не двинулся с места и смотрел завороженно, как Юрий Дмитриевич подошел к плакату, принял красивую боевую стойку, потом обернулся и сделал им ручкой. Звука выстрелов никто не услышал, но когда первый черный маленький взрыв вдруг вспыхнул на щеке плакатного красавца, Виктор Александрович вздрогнул и на миг зажмурился.
– Что вы себе позволяете? – Слесаренко резко обернулся к банкиру, смотревшему с прищуром и кривой улыбкой сквозь боковое окно. – Вы отдаете себе отчет: кто я? И что я обязан это прекратить немедленно и сдать вас милиции?
– Да ничего вы не обязаны, – сказал Кротов, не отводя глаз от окна. – Метко стреляет, сволочь.
Виктор Александрович нехорошо выругался и принялся шарить ладонью, отыскивая ручку дверного запора. Когда выбрался из машины и обходил ее с капота, увидел возвращающегося Юрия Дмитриевича с довольной ухмылкой и ружьем на плече.
– Рядовой стрельбу закончил! – бодро крикнул бородатый и козырнул левой рукой. – Идёте считать попадания?
– Да уж, немедленно всё посчитаю, – сказал Виктор Александрович и перебежал дорогу под носом у такси. Он подошел к милицейской будке и постучал костяшками пальцев по грязноватому стеклу, за которым качнулся силуэт в фуражке. Слесаренко оглянулся: Юрий Дмитриевич замер у машины, держа ружье наперевес, и Виктор Александрович подумал отстраненно: попадет в меня оттуда или нет?
– Слушаю вас.
Милиционер стоял возле будочной двери, опираясь на нее отставленным локтем, около губ светилась сигарета.
– Вы видели, что сейчас произошло? – строго спросил Виктор Александрович.
– А что произошло? – Парень в фуражке затянулся и выпустил голубоватое облачко дымка. – Я ничего не видел.
– Совсем ничего?
– Так точно: совсем ничего.
– Вы, наверное, думаете, что я вместе с ними?
– Я ничего не думаю. Я на дежурстве.
– Так вот, – повысил голос Слесаренко. – Это дежурство выйдет вам боком, товарищ сержант, я вам обещаю.
– Ваши документы, гражданин, – изменившимся голосом сказал парень в фуражке и щелчком отбросил сигарету.
– При чём здесь документы? – раздраженно воскликнул Слесаренко и автоматически похлопал себя слева по груди: там было пусто, удостоверение осталось в рабочем пиджаке.
– Ваши документы, гражданин, – повторил милиционер, делая шаг вперед и выступая из будочной тени. – Последний раз спрашиваю.
– Ты у меня спросишь, – процедил Виктор Александрович, ощущая в ушах нарастающий шум. – Ты хоть знаешь, с кем говоришь, сопляк несчастный?