Слезы

Шматченко Мария

Констанция вздрогнула. «Не забрать ли он его хочет? Скажет — мать встречаем, а на самом деле сядут на поезд и уедут…»

— Я тоже хочу встретить Фелицию на вокзале, — заявила она. — Я с вами поеду.

— Конечно, тётя Конни.

Фил, если и был недоволен, то виду не показал. Он не считал «Адриашу» рабом дяди, вообще рабом не считая, но, в случае чего, намеревался предъявить «им всем», что красавец-невольник — это подарок ему от дедушки.

«Красавец-невольник» же мечтал, чтобы они перестали с ним так обращаться. Он уже привык и к «солнышкам», и к «лапочкам», и к «медовым сотам», вернее, смирился с этим, но ему так хотелось быть хоть чуть-чуть похожим на сэра Филиппа: взрослым, сильным,

не боящимся ответственности. Он вообще представить себе не мог, чтобы к молодому господину кто-то обратился «лапочкой»! Это даже смешно! Ему хотелось быть таким, как он, а все обращаются с ним, как с ребёнком. Если они думают, что Адриан просто млеет, когда его называют своей «радостью» или «золотцем», то глубоко в этом заблуждаются. Но что же подготовила судьба для их «сокровища»? Что ждёт их в особняке у океана? Кто спасёт «Адриашу» и займёт первое место в его сердце?

Глава 7. Мать, сын и племянник

В своём письме Филу Фелиция писала: «Хоть всё и обстоит не лучшим образом, и Джерри дурно обращается с Адрианом, он всё же мой брат, и мне жаль его, поэтому отнять у него сына я тебе не позволю!». Племянник Джеральда решил наплевать на слова матери, и не то, что думать не собирался, увезти ли ему двоюродного брата, а вообще считал, что дело это решённое раз и навсегда и возражений не терпящее. Его можно было понять — он вырвал братишку из лап палачей и намеревался защищать и дальше, а дядьке своему не верил. Единственная надежда в случае провала у Фила имелась на Констанцию, и то смутная — молодой человек в тётушке несколько сомневался и опасался, что та наиграется в «дочки-матери», вернее, в «сыночки-матери», и бросит Адриана. А про Джеральда и говорить нечего — ему племянник не верил ни секунды, считая того безжалостным тираном и живодёром, способного на любой бесчеловечный поступок.

На вокзал они поехали вчетвером с Томасом. Адриан был счастлив, что приезжает леди Фелиция, хотя виду не показал. Она была единственной из его господ, кто обращалась с ним неизменно по-людски, а ни то так, то эдак. Ему не терпелось её поскорее увидеть. Они приехали чуть раньше, и уже подошло несколько поездов, прежде чем должен был прибыть нужный. Конни и юноши пошли на перрон, а Том ждал всех в коляске. Адриан вглядывался в толпу и так увлёкся, что всё это время Конни держала его за руку, а тот и не заметил — обычно он всегда быстро находил повод вырваться. Филу показалось это очень забавным, трогательным и умилительным.

Наконец появилась Фелиция. Женщина издали их заметила. Родственница помахала им рукой, причём, отдельно и Адриану, глядя именно на него, отчего тот покраснел.

— Бедняжка! — сказала она ему, когда подошла к ним. — До чего они тебя довели! Стоило мне уехать, как тебя чуть не убили! Дай я тебя обниму!

Такая просьба, конечно, удивила молодого человека, но всё равно к ней подошёл. На самом деле он очень соскучился по леди, хотя подать виду ему не позволяли ни его положение, ни его воспитание. Потом Фелиция обняла и сына с Констанцией.

— Ну, пойдёмте, — улыбнулся Фил, поднимая багаж матери, — нас ждёт экипаж.

Его мама взяла под руку Адриана, прежде чем тот выказал желание взять чемодан у господина, ведь «всего лишь раб» — он. Юноша намеревался так и поступить, но женщина не дала ему этого сделать, будто бы прочитав его мысли.

— Не возражаешь? Конни, прости, пожалуйста — ты-то с ним ещё находишься!

— Ничего, — та улыбнулась.

Фелиция зачем-то спросила у Адриана, сколько ему лет, хотя, наверняка, знала ответ. Юноша, ответил, что скоро исполнится девятнадцать.

— Скоро? Почти через полгода! — рассмеялась леди. — Где ж скоро? Думаешь, я не знаю, когда День Рождения у моего любимого племянника? — и прижала

его руку к себе.

— Ещё рано, мамочка, — намекнул ей Фил, что Джеральд ещё не сознался.

Адриан, конечно же, заметил, как госпожа его назвала, но не предал значения, решив, что та просто ошиблась. Фелиция же осталась недовольноё братом — она-то думала, что «тому хватило смелости сделать признание».

Они подошли к коляске. Томас от всей души поздравил леди с приездом и помог разместить багаж. Все сели и поехали домой. Всю дорогу Фелиция наблюдала за племянником. Как печально смотрели его глаза — казалось, у него не осталось сил даже на то, чтобы радоваться! Когда она обращалась к нему, в его взгляде появлялось какое-то счастье, но всего лишь на миг, тут же исчезало, будто б не было. Улыбка уставшая, печальная, какая-то неуверенная…

Джеральд был счастлив видеть сестру. Он встретил её с букетом цветов. В ней мужчина видел надежду, надежду на помощь, на совет, на поддержку. Она же негодовала — женщине так хотелось, чтобы брат признался сыну, подарив ей возможность открыто звать того племянником. Но вскоре леди поняла. Ей сразу стало понятно: Адриан боится отца, а тот из-за этого опасается сказать правду.

Она незаметно наблюдала за ним. За ужином он явно чувствовал себя не в своей тарелке. Ему было очень неловко сидеть с ними за одним столом, хотя это был уже не первый раз. Они уже все вместе каждый день и завтракали, и обедали, и ужинали, но новоявленный господский сын всё никак не мог привыкнуть к этому. Адриану было стыдно, ему казалось, что своим присутствием очерняет их благородный стол, и юноша не понимал, почему они сажают его с собой. Его место даже не на кухне со слугами, а на улице с собаками.

После ужина все вышли на террасу. Адриан держал на руках Люсинду. Джеральд передал для неё печенье через Фила. Принимая его, руки господского сына задрожали, чуть ли ни как у алкоголика, и Фелиция заметила это. Ей было невдомёк, что племянник, запуганный отцом, боясь его до смерти, мысленно нарисовал себе самые страшные картины его злости и последующего наказания.

После вечерней прогулки леди Фелиция и сэр Филипп ушли в его в комнату. Тут они могли поговорить наедине. Женщина, с растерянным, недоуменным выражением лица, сидела на диванчике, сложив руки на коленях, и ничего не могла понять. Молодой человек нервно ходил вдоль окон, будто бы считая шаги, и о чём-то напряжённо думал. Поздние сумерки опустились на ранчо, и в помещение царил полумрак, а хозяева даже не обратили внимания и не стали зажигать свет.

— Я совсем недавно его видела, — наконец сказала леди сыну, — за день до возвращения Джеральда. Он таким не был! Такой приветливый был, вежливый, жизнерадостный… А тут шуганный, как забитая собака, которая знала одни только палки! Что этот мерзавец с ним сделал?!

— Вот, мама! Я тебе писал, а ты не верила! Теперь сама убедилась!

— Убедилась… — грустно эхом откликнулась она. — Ты прав, сынок. Нельзя ему задерживаться в этом доме… Надо его забрать.

Фил остановился и на каблуках порывисто развернулся в её строну. И, подняв указательный палец правой руки, сказал:

— Вот!

— Только как это сделать? Джеральд — его отец. И хозяин, как ни крути!

— Я выбрал его как подарок дедушки! Так что никакой он ни его в случае чего! Он и так свободный человек, но, если кто-то будет возникать, я буду козырять этим!

— В том-то и дело, Фил, дорогой… Что ни какой Адриаша не «свободный человек»… К сожалению, всё было сделано так, чтобы все думали, что он — сын Даррена и Алиссии, рабов. И он тоже раб, хотя и господский сын. И в душе, видимо, навсегда им и останется, даже когда отец ему признается. Но мы должны это изменить, чтобы Адриан никогда не чувствовал себя «всего лишь рабом»…