Слёзы Рублёвки
Шрифт:
Он и по поводу сына делал всегда ответственные выводы. Отчего Антон его очень боялся. Отец умел быть истинно неприятным. Да, это то самое слово. Хотя чисто физические наказания — отец родился хотя и в городе, но в простой, только что переехавшей в Москву деревенской семье, потому ремень считал вполне естественным средством воспитания — были редкостью. Но зато он умел доставлять неприятности и другими способами. Антон не забыл — хотя, став взрослым, простил, — как отец, в гневе за то, что сын никак не может духовно оторваться от старой школы, попросту разорвал
То есть Антон, конечно, ни о каких открытиях и жизненных уроках тогда не думал. Просто жил. Несмотря на болезнь. Среди заборов, через которые непременно надо перелезть. Среди строек, по которым непременно надо походить тёмной ночью, наполненной тайнами, опасностями, бегством от охранников. Среди побед и поражений. Среди стычек с мальчишками из соседних дворов. Среди первых разговоров о девчонках, когда на фоне открытого пренебрежения к ним с замиранием сердца представляешь, как подойдёшь к одной из них и, многозначительно прищурив левый глаз, спросишь: 'Ты любишь меня?'…
Господи, как это было бы смешно, если бы он тогда и вправду осмелился подойти этаким образом к Марине Романовой! Можно представить её реакцию! А когда однажды их вдвоём назначили на уборку класса после занятий, он настолько впал в ступор, что не то что на какие-то любовные признания не отважился, но и на её обращения отвечал кратко, отрывисто, едва не грубо! При том, что млел по Маринке с самого первого класса…
И центром всего этого мира была школа, старая, ещё дореволюционная гимназия в том, что теперь называется 'тихий центр' Москвы…
А потом они переехали почти на окраину. И как ни умолял Антон родителей оставить его в школе, не переводить в другую, рядом с новым домом, как ни клялся, что вполне запросто готов ездить каждый день — всего-то полчаса дороги! — решение отца было твердым. И он долго гневался, когда заставал сына в тоске по прежним временам. И пытался изгладить из его памяти дорогие детские воспоминания. Когда он счёл, что фотографии занимают в памяти Антона слишком большой место, воспользовался нежданной, да и несправедливой двойкой сына в новой школе. Чтобы в приступе ярости разорвать и спустить в мусоропровод эти дорогие тому изображения.
Опять же, уже повзрослев, Антон понял: отец на самом деле раскаивался в когда-то так однозначно принятом решении о переводе сына. Новая школа оказалась воистину бандитской. В их новом районе расселили людей из снесённых московских и околомосковских деревень. И здесь жило полно мальчишек, для которых нормой было вытащить деньги из кармана товарища, ударить девочку, спровоцировать одноклассника на драку. Чтобы потом бежать к старшему брату и жаловаться. А тот приходил с парой таких же шпанистых товарищей и не гнушался
Качество образования было соответствующим. Чего стоил только один эпизод, из-за которого Антона невзлюбили в классе! Тогда учительница в полной убеждённости рассказывала, что кит — это большая рыба. А когда Антон имел наглость поправить её, что кит — животное, только живущее в воде, победно оборвала его тезисом, что есть же 'китовая икра'! Антон ещё успел сказать, что икра — кЕтовая… Но был грубо оборван и посажен на место. А после урока ему пришлось отбиваться от сразу трёх одноклассников, возмутившихся, что новичок-выскочка смел поправлять учительницу…
В общем, отец, судя по всему, через какое-то время понял, что не прав был в вопросе перевода сына в новую школу. Но не смел в этом признаться. И прежде всего — самому себе. И эта неготовность, это непризнание суверенитета сына, непризнания факта, что и по отношению к нему отец может ошибаться, приводили к агрессии.
И в семье было только два человека, на кого он мог эту агрессию обратить…
* * *
Позднее я, студент-психолог, специально изучал вопрос психосоматических расстройств организма, даже писал по этой теме диплом. И причина тогдашнего состояния была очевидна: чувство подавленности, беспомощности и бессилия.
Но пойдите, объясните это мальчишке, который в медицине не разбирается, но считает своё состояние постыдным. Расскажите ему про восемь стадий психосоциального развития по Эриксону и их влияние на переживаемый внутриличностный конфликт! Про формирование преневротических радикалов личности у ребёнка и четыре стратегии выхода из базальной тревоги!
Ему просто больно, ребёнку…
* * *
Попутчик стал очень внимателен, когда Антон так и сказал, отодвигая от себя квадратик 'Юбилейного'.
— А что с твоим животом? — спросил он. — Что доктора говорят?
И как ни пытался Антон равнодушно усмехнуться, под этим внимательным взглядом серых глаз он вдруг, почти против воли, начал рассказывать про себя. Про неизвестную болезнь, про прежнюю школу, про развод родителей, про маму и бабушку. Про всё.
Ему вдруг захотелось выговориться. И с каждым словом он чувствовал всё большее и большее облегчение. Словно 'Али-Баба' втягивал, впитывал в себя его повседневную напряжённость, его одиночество и его боль.
…Когда он рассказал всё — или почти всё, попутчик ещё некоторое время задумчиво смотрел на мальчика. Борода его двигалась, словно он что-то катал у себя во рту.
— Да, дружище Антон, — сказал он, наконец. — Кажется, я понимаю, в чём тут дело…
Он посмотрел на мальчика внимательно.
— Знаешь, я ведь и вправду физик, как ты и подумал вначале…
Антон вскинулся.
— Да не волнуйся, — рассмеялся дядька. — Я ещё не читаю мысли. Во всяком случае, не все. Просто у тебя на лице было написано узнавание. А я уж привык, что люди видят во мне киношный образ этакого учёного-шестидесятника. Из модного спора 'физики-лирики', знаешь?