Слезовыжималка
Шрифт:
Так или иначе, Боб ушел, а я оставил все попытки найти хоть какое-то свидетельство своей писательской карьеры. Пару дней я пребывал в ступоре. Чем я занимался? Да, в общем, ничем. Я не смотрел телевизор, часами простаивал в подвале. Снова и снова пытался привести в порядок собственные мысли. Я закрывал глаза и убеждал себя, что я сплю и все это просто дурной сон. В остальное время я блуждал по дому в банном халате и мягких тапочках. Питался я куриной лапшой и солеными огурцами.
Промис заходила пару раз на первой неделе. Во второй раз она осталась на ужин и даже провела со мной ночь. Мы долго разговаривали за столом, ели пончики и свинину по-китайски.
Той ночью Промис спала в моей постели, а я — в кровати Боба в подвале. Так было правильнее, даже если это меня огорчало. Я постоянно просыпался. Утром до меня донесся запах жареных сосисок. Это мог быть очень хороший, расслабляющий и спасительно-домашний запах, но нет. Воняло жиром. Мы с Промис съели завтрак в гробовой тишине. Затем она ушла.
Почему она решила остаться? Из доброты? Боялась, что я приставлю револьвер к виску?
Придумывать, обманывать читателя и заставлять его верить в реальность написанного — все это теперь представлялось мне слишком сложным и одновременно недостойным меня.
Я и раньше считал себя порой ни на что не годным, но со временем депрессия проходила. Очередной творческий кризис. Я знал, каково это — чувствовать себя жалким, относиться к написанному как к последним конвульсиям воображения. Знал, как писательство иногда заставляет ощущать себя маленьким мальчиком, который играет пластиковыми солдатиками за кучей с песком. Раньше я бы просто подождал пару дней, пока не пройдет.
Промис сделала свой собственный прогноз. Как обычно полная оптимизма, она убеждала меня, что я сам жажду наказания. С чего бы еще мне быть недовольным тем, как все обернулось? Почему, избежав тюрьмы, я не возрадовался удаче и не продолжил жить как ни в чем не бывало? Разве будущее для меня — не такая же загадка, как и для нее?
Однако я по большей части чувствовал себя одиноко без зеленых тетрадей, мечтаний о славе великого романиста, без пестрого гербария собственных слов. Писательство было пыткой, но оно же было и спасением.
— Представь на мгновение, что ты женат.
— Женат?
— И твоя жена умерла. Сначала ты оплакиваешь ее кончину. Таскаешься по барам, знакомишься с другими женщинами, а на самом деле хочешь встретить свою покойную жену. Понимаешь? Естественно, тебе не нравятся другие женщины. Раз или два ты найдешь вроде подходящий вариант, копию умершей, но уже через несколько дней наступит разочарование. Это вполне предсказуемо, Эван. И вот после того, как ты достаточно погоревал, ты начинаешь ухаживать за другими женщинами и находишь себе жену, замечательную жену, которая вообще ничем не похожа на предыдущую. Так вот она…
— Дай угадаю. Она еще лучше.
— Нет, она…
— Другая… Извини, ничего не выйдет. Я не могу просто сесть за стол и начать все заново. Моего романа больше нет. И я не в силах забыть тот факт, что все мною написанное превратилось в пепел.
Я ждал, что она ответит. На секунду мне показалось, что Промис повесила трубку. Нет, возникла обычная для наших разговоров пауза, когда я начинал думать о тех вещах, о которых думать не хочу. Что она на самом деле хотела сказать? Не
— Это лишь слова, — наконец ответила Промис. Ее голос звучал глухо. — В мире полно слов.
Плохо было и то, что наши разговоры теперь стали другими. Они больше не отличались непредсказуемостью и эксцентричностью. Все стало гораздо серьезнее. Теперь мы почти всегда общались по телефону, обсуждали, насколько обоснованно мое отчаяние и то, что она называла «творческим кризисом», а я предпочитал называть «затруднительным положением». Промис говорила, что моя писательская карьера зависит только от меня самого. Тогда я думал, что она шутит, дает веселый совет, чтобы направить мою жертвенную натуру в конструктивное русло. Я послушался, на полном серьезе прислушался к ее словам и некоторое время пытался придерживаться расписания. Я даже пробовал представлять у себя на плече такого маленького человечка, который умело меня направляет. Однако мне постоянно казалось, что ее оптимизм — лишь оправдание для жалости.
Иногда разговор становился менее серьезным — обычно когда мы говорили про Боба. Мы оба восхищались биографией Партноу, хотя и не знали, как она развивается сейчас. Мы много рассуждали о состоянии его карьеры, здоровья, о том, что у него происходит в личной жизни. Пресса пока молчала, сообщив только, что Боб вернулся, как раз когда полиция начала уже довольно низко оценивать саму вероятность того, что он еще жив.
— Во-первых, ты постоянная.
— Вовсе нет, — сказала Промис, опираясь на холодильник.
— И я очень тебе благодарен зато, что ты для меня сделала. Я сейчас сижу здесь, в своем собственном доме, а не в тюрьме, только благодаря тебе. Но ты расстроила меня рассказом про Ганса и операцию по удалению свища, для которой надо ехать на Манхэттен. Разве здесь нет хороших ветеринаров?
— Просто…
— Короче, я во всем виноват.
— В том, что у Ганса свищ?
— Нет. В истории с похищением.
— Жалеешь?
— Не в этом дело. Думаю, как встретил тебя в библиотеке, и жалею, что все могло сложиться иначе. Если бы я не отвел тебя в подвал, если бы я вообще не похищал Боба.
— Но ты не мог по-другому, Эван.
— Да, я такой. Похититель в душе. Никчемный неудачник.
Чем дальше, тем глубже я погружался в пучину отчаяния. Что самое плохое, Промис каким-то образом вернула себе уверенность и писала теперь с ураганной скоростью. Она не хотела меня обидеть, заявив, что освободила своего Эвана Улмера от всякой привязки к реальности. Видимо, он возвышался по мере того, как я катился вниз.
Тебе легко говорить. Я часто повторял это Промис после того, как ушел Боб. Ей было неприятно это слышать. Ей не нравилось, когда я связывал свое положение с ее писательской карьерой (в которой она никогда не сомневалась; просто считала бессмысленным сравнивать с моей). Но в какой-то мере ей действительно было проще. В конце концов, у нее остался роман, над которым она работала. У меня — нет.
Промис писала про Эвана Улмера, однако у него были рыжие волосы, он имел подругу — женщину постарше — и, возможно, избавился от привычки постоянно откашливаться. Промис была недостаточно безрассудной, чтобы взять какое-то событие — скажем, похищение, — и пропустить через жернова собственной фантазии, лишь слегка изменив его в конце. Это был мой собственный прием — автобиографический роман, в котором требовалось участие других людей.
— Да, я такой. Похититель в душе. Никчемный неудачник.