Слезовыжималка

Хейз Дэниел

— Твоя мама права, — согласился я. — Совершенно права.

Промис нахмурилась и покачала головой. Она словно бы говорила: мы сообщники, заговорщики простого интерьера. Ее мать смотрела на нас из-за окна: печальная старая псина прижалась носом к стеклу.

Плохо оказалось то, что, несмотря на взгляды родителей и вопросы эстетики, по-настоящему расположиться в гостиной мы не смогли. Мы перешли на кухню и уселись к столу, который я купил на распродаже через пару дней после того, как переехал в Сэндхерст. Странно было сидеть

тут с девушкой. Я много раз представлял себе, как Боб свободно разгуливает по дому, ест кукурузные хлопья и читает утреннюю газету.

— Хочу открыть тебе тайну, — лениво проговорила Промис.

Она вертела в руках солонку и перечницу из хрусталя, доставшиеся от бабушки маме, а потом от нее мне. Эти приборы совершенно выбивались из стиля.

— Тайну?

— Скоро приедет моя мама.

— Ты уже…

— И нет ни одной причины, по которой вам стоило бы знакомиться. — Промис покачала головой. — Не хочу на тебя давить. Не сомневаюсь, у тебя и без того дел хватает.

— Типа?

— Понимаешь, — продолжала девушка, — я хочу понаблюдать за вами в одном пространстве.

— Понаблюдать за мной?

— Да не за тобой. За вами вдвоем. Вместе. Я ведь пишу о тебе и о маме. О вас двоих.

— О нас двоих?

— Ты смущаешься? Если все-таки смущаешься…

— И что мне делать, когда я познакомлюсь с твоей матерью?

— Да что хочешь. Не стоило мне об этом говорить, просто я подумала, что должна. Должна…

— Раскрыть тему, — подсказал я. — Поговорить как писатель с писателем.

— А может, мне хотелось с тобой поговорить. — Она поставила солонку с перечницей на место. — Эван, знаю, мы только что присели, но мне так не терпится… посмотреть остальной дом. Покажешь?

Мы снова встали.

— Да, и еще… Конечно, не стоило бы говорить… — Боб осекся и откашлялся.

Я выжидательно смотрел на человека по ту сторону сетки. Я ждал, а он все молчал. Что я думал услышать? О чем ему не стоит говорить? Я надеялся, что это касается нас, меня и Боба; может, он станет говорить о чем-то хорошем, что проистекает из наших доверительных отношений. Чем не новая часть истории?

— Похищение, — начал Боб. — Обнародование моего освобождения, а также обнародование твоего имени — имени похитителя — тебе совсем не повредят.

— Не повредят?

— С другой книгой, — продолжал Партноу, кинув беглый взгляд на рукопись, которую он сжимал в руках, — пришлось бы несладко, но тут настоящая сенсация. Я серьезно! А если учесть неизбежное внимание средств массовой информации, небольшой скандал твоей литературной карьере только поможет. Я бы сказал, очень даже поможет. Достойное начало!

— Так что ты…

— Просто конфетка для любой рекламы, — не унимался он.

— Ты о чем, Боб?

— Вероятно, это не слишком выгодно характеризует наш культурный уровень…

— Ты опубликуешь мою книгу?

Боб посмотрел на меня и улыбнулся. Я заставил себя

сдержаться и не выдать, с какой болью я ловлю каждое его слово. Я не знал, что он скажет. А потом понял. Я улыбнулся и приготовился высказать ему все, что думаю: я далеко не так глуп, как он считает.

— Эван, представь себе: редактор публикует писателя, который его похитил. Так не пойдет. К тому же редактор порядком разозлился.

— Разозлился?

— Хотелось бы тебе напомнить, что хотя я ценю…

— Ты до сих пор злишься?

— Скажем так: я ценю твое хорошее отношение. Но так проводить отпуск я не планировал.

Я посмотрел на рукопись, которую Боб сжимал коленями, и почувствовал себя ребенком, чьи ожидания подло обманули. Когда я был маленьким, все каникулы я проводил на заднем сиденье «бьюика». Одной рукой отмахивался от сигаретного дыма, в другой сжимал колоду карт. Я любил показывать карточные фокусы, был мошенником и зрителем в одном лице.

— Впрочем, речь о другом, — заключил Боб.

— Я так и подумал. — Я откашлялся. — Просто решил спросить.

Мы снова встали. Промис, по-моему, немного расслабилась и согласилась взглянуть на мою коллекцию обезьян. Двадцать одна мягкая игрушка. Она с улыбкой заявила, что не ожидала от меня такой сентиментальности. Взглянула на фотографии моих родителей они висели в коридоре по соседству с дипломом об окончании Сельскохозяйственного колледжа западного Висконсина. Я думал, Промис скажет, что я не похож ни на мать, ни на отца, но она промолчала. Думал, она удивится при виде папиного диплома, но она опять ничего не сказала. В спальне Промис провела рукой по алому гобелену над кроватью. «Подарок», — пояснил я. Она кивнула и оперлась рукой на кровать, словно пробуя товар в магазине спальных принадлежностей А может, она из тех женщин, которые очертя голову прыгают в постель к первому встречному?

Мы спустились на первый этаж и прошли на кухню. Промис прислонилась к стене и улыбнулась мне. Я как-то сразу расслабился, улыбнулся в ответ и облокотился о холодильник.

— А подвал? — спросила она.

Я указал на дверь в углу, прямо за ней, по ту сторону от плиты, и перевел разговор на бар, который располагался слева от холодильника.

— Тебя вдохновил именно этот подвал? — не унималась Промис.

— Автобиографический вопрос?

— Наверное. Можно?

Промис шагнула к дверце и оглянулась на меня. Я кивнул.

Разумеется, дверь оказалась заперта. Промис подергала ручку, потом растерянно оглянулась.

— Будешь? — Я достал из бара бутылку джина «Сиграмс».

— Почту за честь, мистер Улмер. Так что, подвала все-таки нет?

— Есть. Просто он закрыт. Там довольно грязно. Сама знаешь, как бывает в подвалах.

— Подвалы как шкафы, — сказала Промис. — Как склад белья в прачечной. Как мойка в раковине, в которой после готовки осталась гора тарелок.