Слепое кино
Шрифт:
И теперь, от внезапно охватившего её разочарования, Белка столь же решительно завернулась от Виталия в черный плащ абсолютного равнодушия. А потому – столь же решительно и распахнула его полы Банану. Представ перед ним, так сказать, во всей красе! В том самом обнаженном от любых предрассудков сиянии счастья, которое в ней вчера за столом буквально весь вечер искрилось улыбками в предвкушении своей сегодняшней победы. Снова накрыв Банана с головой плащом своего величия. Чтобы он опять утонул у неё на груди в его нежных складках и навсегда в них с тех пор потерялся, даже
Когда Аня не выдержала этих художественных толкований Бананом реальности и заслышала новый позыв страсти, она сгребла Виталия в охапку со всеми его сомнениями и уволокла его прочь, в ночь.
И пока Виталий и Аня висли в мягком воздухе двора, спешно скрещиваясь в сарае, в опьяненном мозгу Банана судорожно извивался скользучий червячок сумасбродной активности. И он, чтобы стать в её глазах Человеком, с энтузиазмом пролетария кидал в свою «Мальвину» словами, отточенными, как серп, и вескими, как молот:
– Вся так называемая проблема падения Красной Империи только в том, что советский человек поддался чарам сирен радиостанций «Голос Америки» и ей подобных. Поддался и подался всей душой на Запад, и попал в Запад-ню. Именно в запад-Ню! То есть – остался голышом. После того, как Запад произвёл с ним тот же фокус, что и Азазелло 5 – в варьете.
Но Белка его слов в рот почти не брала, не спеша с ответом. И только утомленно отмахивалась от его ударов по её психике, думая, что он предлагает ей раздеться, укромно под’развалившись в роскошном кресле, как на троне. Да в тишь, знай себе, потягивала остаточный «шампунь», на каждый его тезис отсверкивая хрустальным бокальчиком мерцающие радуги блуждающей под музыку рукой.
5
Герой «Мастер и Маргарита» М. Булгакова.
– Ну, что, пойду я домой. А то уже времени много, – решила Белка, когда «идеальная пара» вернулась в дом. – Лёша, ты проводишь меня?
– Я назову тебя «день грусти»,
Я дам тебе взаймы ночей.
Расплавив плоть твоих очей.
На слёз «пластмасски» я наложу пласт ласки,
Словно художник, что на грунт накладывает краски.
– Размечтался! – усмехнулась Белка.
Заставив его возмутиться:
– Твоё имя – день грусти глухой!
Над тобою – звезда циферблата.
Ты уйдёшь.
Я останусь лежать,
Как печаль на могиле Солдата!
Стебанул Банан и, отвернув морду в сторону, демонстративно развалился в кресле.
Но, впрочем, нехотя дал себя уговорить Анне, жаждавшей уже заземлить на него потенциал Белки и поскорее уже избавиться от потенциальной конкурентки.
Банан ещё раз обдал липким взглядом её фигуральную внешность, и они отправились вверх по теченью дороги, в сопку. Держась за руки, как детсадовская парочка, в лёгком облачке страсти. Пока течением их не прибило сесть на придорожную томно жёлтую скамейку в глубине улицы, создававшей изобилием зелени девственно деревенский микроклимат.
В
Над их головами с полу романтическим уклоном колыбельно дрыгались листья роскошно огромной черёмухи со свисающими гирляндами пахучих ветвей.
После того как первый приступ страсти выпал в осадок поцелуев, Белка принялась подкармливать его россказнями про домашних, про незатейливые неурядицы и их блистательные развязки, греша, правда, стилем брачных объявлений. Затем перешла к развёрстке расклада про бывших своих мелкоуголовных любовников, постепенно перейдя к нынешнему блуждающему любовнику, по словам её, имевшему жену и ребёнка.
На дорогу, вдруг, выехала чёрная машина и фарами вырвала их из мягких объятий полутьмы.
– Это он! – возбужденно вскинулась Белка.
И заметалась, как перепуганный страус на гололёде, судорожно пытаясь спрятать голову в песке, которым его посыпали. Но лишь судорожно долбила клювом лед.
– Ах, нет. Не он. – И Белка облегчённо вздохнула, когда машина с шумом проехала по её страхам.
– Тебя пугают машины с неоном?
– Только с оном! – улыбнулась та его шутке.
– Ничего глупее и придумать надо было, – стебанулся Банан и закурил, не обделив и Белку.
Белка, вдруг, замерла. Посмотрев на невероятно расширенный, словно при осмотре окулистом, выпуклый глаз неба, тревожно сверкающий тысячью своих зрачков, в недоумении уставившихся на них сверху. Невозможно красивая и бледная, словно статуя из белого мрамора в лунную ночь.
– Знаешь, – загадочно произнесла Белка, – иногда мне почему-то кажется, что в небе больше души, чем во мне самой.
Банан посмотрел из тесного батискафа своей закомплексовки в огромный иллюминатор неба и увидел там туже фигу, что и всегда: звезды игриво ему подмигивали.
– Души, ни души, а души неба своей душой ни задышать, ни задушить, – усмехнулся Банан. – Небо надо держать здесь, – добавил он, проткнув указкой пальца её сердце, как шашлык, – а не на небе. У тебя нездоровое воображение.
– Мне это уже говорили, – произнесла Белка с дешёвым налетом таинственности в голосе.
Лёгкий темпераментный ветерок ласкался к её губам.
Банан отогнал его и продолжил его работу.
– У тебя есть сигарета? – спросила Белка, когда он закончил свою от’чайную церемонию.
– Ты же сама последнюю скурила.
– Как? У тебя нет сигареты? Ничего себе! Я хочу курить, а у тебя нет сигареты! – Но тут же улыбнулась. – Да, у меня бывают такие приступы. Один раз на коттедж поехали, – начала она отрабатывать притчей. – Ну, с подружками. Они меня и взяли. С ними мальчишки были на двух машинах. Попили, повеселились. И вдруг среди ночи мне гамбургеров захотелось. Хочу и всё! Я давай мальчишек доставать: дайте, мол, гамбургеров и всё тут. А они говорят… А мы на побережье были. Знаешь, недалеко от станции спутниковой связи? Они говорят: где мы, мол, тебе посреди ночи-то гамбургеров достанем? Меня уже подружки давай успокаивать. А я хочу и всё!