Слепое кино
Шрифт:
И в воздухе опять заплясали смехотворно оранжевые бабочки.
– Да, все мы немного вруны, – признался Банан. – Ведь слово это – прежде всего – массажная расческа воображения, и только потом уже всё, что о нём наврали в три короба, – извергал Банан, вытаскивая из своего макулатурного сознания словесные изобретения, перебродившие в его голове в собственном соку. – Кстати, ты уже заметила, что только вруны и говорят правду? Остальные либо несут всякую чушь, – и Банан театрально покосился по сторонам, – либо, вообще, молчат. Они и обмануть-то, как следует, не сумеют, если будет нужно. Не говоря уже о чём-либо серьёзном.
Виталий
Ара сидел и, как истинный охранник, сторожил диван. Сдавив бутылку пива взамен «ручника». Но эффект был тот же. Пиво, видимо, и вправду уже служило ему тормозной жидкостью, наслаиваясь на усталость. Ведь чем легче у тебя работа, тем сильнее ты от нее устаёшь, изводя себя ожиданием окончания рабочего дня. Ара не так давно вернулся с поля боя, и ребят из «горячих точек» охотно брали тогда в охрану. Так как те, нюхнув понюшку пороха, уже умели постоять за себя. На голове. А если потребуется, то и – за честь мундира! Поставив всех на уши. То есть в любом случае – воспринимали всё вверх-тормашками. И, по праздникам, постоянно ходили на ушах. И, напившись, ставили всех на-уши. Чтобы говорить на равных.
– Лена, ну что с тобой случилось? Зачем ты такая… холодная? Как Антарктида, – вкрадчиво домогался Банан, сев в кресло напротив, чтобы она воспринимала его как равного. И увяз через столик указующим перстом в пуловере с комичными пингвинами.
– Просто, сегодня не мой день. Но на самом деле я вовсе не такая холодная, как тебе кажется, – сладко улыбнувшись, оправдывалась та.
– Постоянно кажется, не находишь? По-моему, это уже патология.
– Ты даже не представляешь ещё, – усмехнулась Белка самовлюбленно, – какая, на самом деле, я горячая!
И уголки её изящных уст в попытке обольстительно улыбнуться… развратно свисли вниз.
– Лена ходит гордо! Лена ходит мимо! – продолжал свою атаку Банан, истерично подталкивая её к началу уже обещанного ему Представления, попутно осваивая самоходный урок мнемонической эквилибристики. – Холодная, гордая Лена!
И тут, закусив удила, она вдруг наставила на него своё девичье тело. Вероятно скрашивая горечь недавнего поражения, свежим рубцом горящего сквозь белый пуловер на её вечно юном сердце. Повергая в шок пингвинов своим тепловым ударом. И Банан, всё ещё не доверяя глазам, притянул её к себе и ткнулся банановым ртом в её малиновые губы, столь же невероятно сладкие и прекрасные!
Тонкая её шея вздулась, грудь поощрительно выгнулась и прижалась к его.
Сердца их глухо ухали, как перегревшийся движок, где-то далеко-далеко. Здесь же оставались лишь два губастых, зубастых, языкастых, сросшихся, как у сиамских близнецов, лица.
Хотя руки тоже своё дело знали и не сидели, сложа руки.
Ара сидел с не-довольным видом и с собачим пылом вилял ногой под музыку, подкосив вниз свои продолговатые широкополые глазки. Исподволь созерцая, сверкая взглядом, потные подробности чувств.
– Ну, что? – с усилием оторвала Белка от него своё тело. – Теперь ты убедился?
– Да, наверное, – омлетно пробормотал ещё не успевший остыть, так сказать, с пылу с жару потерянный Банан, пытаясь смести в кучку растерянный разум.
– То-то же! – улыбнулась Белка и ушла от захвата его объятий, нырнув в противопоставленное кресло.
– Такие манеры, как у тебя, заставляют… контейнерами поляны, – отшутился
– Осторожней! – подправил его Ара на путь истинный с дежурной долей ответственности.
– Просто, у меня от таких Представлений иногда аж дух захватывает, – откровенно признался ему Банан. – А у тебя?
Но Ара неподвижно сидел уже, жестко переплетя полупустую бутылку холодными твёрдыми пальцами под вид лозовой оплётки. И затвердевшие от тягучих думок агатовые глаза его под чернявыми дугами бровей, казалось, стали ещё черней и огромней.
– Ну что, пойду я домой, – решил Ара, когда в комнату явились Аня и Виталий. – А то тут уже стриптиз устраивают.
– Саша! – мглисто надавила Белка.
А Ара повздыхал утробно за жизнь, за работу, да выскочил до придорожного столба. Где оставил сырую визитку и ушел домой усталый и унылый. И немного грустный.
Банана согнали с кресла на стульчик, усадили на его место Аню, как Королеву Бала, и стали уничтожать оставшееся пойло. А Белка взяла зефирно нежную сигарету «Kenta» и, под-закинув голову, опять обернулась хладной.
Нет, нет. Это не была безрукая Венера, хотя чем-то и походила на неё, ведь далеко не случайно Виталий не на ней остановил свой выбор. Это была ещё и близорукая Венера. И в полусвете светильника она регулярно сжимала ладошки густых ресниц, бросая усечённый взгляд на микро циферблатный хронометр, вознесенный вглубь секретера.
– Чего ты, Лена, надрываешься? – посочувствовал ей Виталий, угнетаемый чувством вины за то, что не оправдал её ожиданий. И переставил часы на стол.
– Не клади часы на стол! – встрял Банан. – Это что тебе, столовый прибор, что ли?
Виталий стебанулся, но – дико. И переставил часы на подоконник.
– Вот ты приколол, Виталя, со своей услугой, – усмехнулся Банан. – Когда человек смотрит на часы, ему кажется, что он куда-то опаздывает, чего-то не успевает. Время угнетает человека. А ты поставил переносчик этой заразы прямо перед носом! Наверное, поэтому-то ты и не носишь часов?
Но Виталий уже сидел на стульчике, упав головой на колени, и, обхватив их руками, ни то о чём-то переживал, ни то что-то пережёвывал. Или уже пережевал свои переживания, но никак не мог их хоть как-то проглотить, смирится с тем, что из рациональных побуждений он отверг иррациональные, стоявшие за Белкой:
Как за цветастой ширмой, за которой она ещё вчера уже прямо за столом начинала медленно для него раздеваться у него в предвкушении предстоящего им сегодня соития, слушая, как туго бьётся его мозолистое (от сердечных подвигов) сердце. Стараясь попасть в ритм с его тамтамом. И сегодня, в душе уже абсолютно обнаженная – всем своим трепетным сердцем – и готовая ко всему, совершенно искренне устремилась было к нему навстречу, светясь от счастья. Абсолютно уверенная в том, что она, безусловно, победит в этом нелепом состязании свою неказистую подругу. Которых все красавицы берут с собой отнюдь не для того чтобы им проигрывать, но только для того чтобы более выгодно смотреться на их фоне. А вероятному другу покорённого ею красавца было кем заняться, и их компания не распалась раньше времени. Да и чтобы красавцу не пришлось разрываться пополам между старой дружбой и новой страстью.