Слепая страсть
Шрифт:
— Мы молимся за вас и вашу семью, мисс Маккейб. Я была знакома с Кэтлин всего несколько месяцев, но уважала ее за преданность делу и педагогический талант.
«Уважала»… Какое формальное, сухое слово! Грейс уже пришлось выслушать немало соболезнований, но ни один человек не сказал, что дружил с Кэтлин и будет тосковать о ней…
В церкви собралось несколько преподавателей и учеников. Без них здесь было бы совсем пусто. «Да, среди них нет никого, кто пришел бы не из чувства долга, а из сострадания», — подумала Грейс, усаживаясь в заднем
Грейс окинула взглядом цветы в корзинах и венки в нефе. Ей вдруг показалось, что живые цветы с их благоуханием здесь абсолютно неуместны.
В основном цветы были присланы из Калифорнии. Очевидно, следовало считать, что букет гладиолусов и открытка с соболезнованиями — достаточный знак внимания со стороны тех людей, которые были когда-то частью жизни Кэтлин, вернее, миссис Джонатан Бризвуд…
Грейс был тягостен запах цветов, как и вид белого гроба, к которому она так и не подошла. А еще она поняла, что никогда больше не сможет слушать орган, не вспоминая при этом о смерти. «Нет, — подумала Грейс, — когда пробьет мой час, пусть не будет церемоний, панихид, друзей и родственников, глядящих заплаканными глазами на то, что от меня осталось».
— Грейс!
Она обернулась с непроницаемым лицом.
— Джонатан? Так ты все же пришел?
— Конечно. — В отличие от Грейс он смотрел на свою бывшую жену, лежавшую в белом гробу.
— Тебя все еще интересует, какое впечатление ты производишь на окружающих?
Джонатан заметил, что на них начали оборачиваться, и проигнорировал это замечание.
— Боюсь, я смогу остаться только на панихиду. Через час у меня назначена встреча со следователем Джексоном. Потом я должен успеть в аэропорт.
— Очень мило, что ты выкроил время, чтобы прийти на похороны жены. Впрочем, к чему лицемерить? Кэтлин для тебя ничего не значила, ровным счетом ничего!
— Не думаю, что уместно обсуждать это здесь.
— Ошибаешься. У нас не будет другой возможности: едва ли мне захочется еще раз увидеть тебя.
— Если ты начнешь настаивать, Грейс, тебе придется выслушать такое, о чем лучше не знать.
— Я не настаиваю. Меня тошнит от твоего вида. Смотреть не могу, как ты разыгрываешь убитого горем мужа после того, что ей пришлось из-за тебя пережить!
Послышались приглушенные голоса, на них устремились любопытные взгляды, и это заставило Джонатана решиться. Крепко сжав руку Грейс, он потащил ее из церкви на улицу.
— Я предпочитаю говорить о семейных делах без посторонних.
— У нас с тобой не может быть «семейных дел»!
— Согласен, нам незачем притворяться, что мы привязаны друг к другу. Ты никогда не давала себе труда скрывать свое отношение ко мне.
— Я действительно не доверяла тебе и твоим чувствам. Кэтлин не следовало выходить за тебя замуж.
— О, с этим я всецело согласен. Кэтлин вообще не стоило выходить замуж. Роль матери не по ней, а уж жены — тем более.
— Как ты смеешь говорить здесь подобные вещи?! Ты унижал ее! Ты не скрывал
— А по-твоему, лучше делать это тайком? — Джонатан с горечью усмехнулся. — Неужели ты и в самом деле считаешь, что это ее волновало? В таком случае ты глупее, чем я думал.
— Она любила тебя!
Голос Грейс срывался. Ей было невыносимо больно стоять сейчас на крыльце церкви. В детстве они с Кэтлин столько раз поднимались и спускались по этим ступенькам: в белых платьицах с оборочками во время майской процессии, в желтых шляпах — в пасхальное воскресенье. А теперь она здесь одна, без Кэтлин, и через полуоткрытую дверь доносятся траурные звуки органа.
— Ты и Кевин были для нее всем в жизни!
— Заблуждаешься, Грейс. Если хочешь, я расскажу о Кэтлин. Она ни к кому не была по-настоящему привязана — ни ко мне, ни к сыну. Кэтлин закрывала глаза на мои связи, пока я не начал афишировать их, то есть до тех пор, пока они не мешали тому единственному, что она ценила, — положению миссис Бризвуд.
— Перестань!
— Нет, выслушай до конца. — Он схватил ее за руку. — Даже секс не интересовал ее, но она хотела иметь сына. Бризвуда! И когда появился Кевин, Кэтлин сочла, что достигла цели. Он был для нее не сыном, а символом.
Эти слова задели Грейс за живое. Она смутно ощущала что-то такое уже много лет. Ей стало неловко.
— Это не правда! Она любила Кевина…
— Насколько была способна. Скажи, Грейс, ты когда-либо замечала у нее хоть одно непосредственное проявление привязанности — к тебе или к родителям?
— Кэтлин была скрытной. Но это не значит, что она ничего не чувствовала!
— Она была черствой.
Грейс вздрогнула, как от пощечины. Это не удивило ее, ибо в глубине души она думала о сестре точно так же.
А Джонатан между тем продолжал:
— Хуже всего то, что она не могла быть другой. Большую часть нашей совместной жизни мы шли разными дорогами, и нас это не стесняло.
Теперь Грейс стало совсем плохо. Все это она ощущала, более того, видела, но отказывалась верить своим глазам. Они с Джонатаном никогда не говорили об их с Кэтлин семейной жизни, но сейчас ему явно хотелось высказать все до конца. Грейс не могла не признать, что Кэтлин тоже в чем-то виновата. Но не одна же она!
— Затем это перестало тебя устраивать?
— Верно. Когда я заговорил о разводе, она впервые проявила эмоции. Кэтлин не давала согласия, угрожала мне, умоляла… Но я прекрасно знал, что она боялась потерять не меня, а положение в обществе и привычный комфорт. Убедившись, что я непреклонен, она просто-напросто исчезла на три месяца, не давая знать о себе ни мне, ни Кевину. Три месяца она не видела сына и не говорила с ним!
— Она очень страдала…
— Возможно. Я мог бы использовать этот поступок против нее, но решил пойти на компромисс. Я сообщил ей, что готов разрешить Кевину навещать ее во время школьных каникул, однако ответа так и не получил.