Следы на воде
Шрифт:
Немного теории, академично начал Джибрил. Земля не единственная обитаемая планета; Ушедший Управитель создал восемь разумных миров в разных пластах Вселенной. Однако после того, как пал Светоносный вы, люди, зовете его дьяволом; случилось вот что: смертные получили свободу выбора и развития, возможность идти собственным путем. И это привело к тому, что самопроизвольно стали возникать вариации разумных миров. Между ними ее было принципиальной разницы, имелись некие отличия в деталях. Ваш двойник Ким, например, был женат дважды. Проблемы начались после того, как наш Совет понял: если количество вариаций достигнет некой предельной цифры,
Жестоко, выдавил я. Перед глазами вспыхивали алые искры, я чувствовал, что вот-вот потеряю сознание.
Жестоко, согласился Джибрил. Но мы храним равновесие, и ты мог бы только порадоваться, что живешь в мире, избранном, чтобы уцелеть. Однако Бог решил оставить Миссию, и хорошо, что смертные не знают, что им осталось всего двадцать лет бытия. Нам, впрочем, тоже.
И стало темно.
Долгое время я пребывал в странном сером тумане, плотном и вязком. Вокруг меня сцепились какие-то люди, неинтересные и ненужные, что-то делали со мной я не мешал. Зависнув в сером тумане, я почти радовался тому, что пусть на какое-то время, не насовсем, но избавлен от необходимости возвращаться в мир, который никогда уже не будет спокойным и познаваемым.
Туман касался робкими влажными лапками, утешал и успокаивал. Мне не было больно и страшно; туман говорил едва слышно, что моей вины ни в чем нет, и я охотно ему верил. Сказанное Джибрилом порой проявлялось в голове яркими образами: желтое небо с вываренным добела солнцем, трубный гул, люди и звезды, рассыпающиеся в пыль, и страшные сны, вылезающие из зеркал. Тогда туман шептал, что ничего такого нету, я болен, и все это снится, и скоро пройдет. Тогда я вспоминал жизнь своего двойника, которая могла бы стать моей, не измени этот мир несчастное божество, не желающее быть богом семья, дети, друзья вместо тоски и горя вечного одиночки; туман содрогался, покалывал мне кожу, убеждал все жарче: это болезнь, но скоро все пройдет, придя в относительный порядок.
Но я знал, что туман ошибается. Небо свернется в свиток, а обугленные птицы не сумеют долететь до земли, ибо твердь станет жидким пламенем, как в начале времен. Космос лопнет, как попавший на гвоздь мячик, и все вновь вернется к Хаосу и темной бездне вод без всякого намека на разум и свободу выбора, что на самом деле способна лишь губить. Я почему-то очень много знал.
Потом из тумана выдвинулось серое лицо Ирины, похожее на восковую фигурку. Ты ведь умерла, Ирэн, сказал я. Не знаю, ответила она. Я думала, что смерть это вечная тьма и беспамятство, но вот ведь как вышло я помню. Что я убил тебя, Ирэн? Ты все сделал правильно, она попыталась улыбнуться. Я бы и так умерла, подумаешь, еще пара дней боли. Так что спасибо, Кирюша, и не вини себя. Мне правда хорошо. Ир, что мне делать, спросил я. Зачем-то они ведь выбрали меня зачем? Ничего не делай, Кирюша, ответила Ирина, тут без нас разберутся. Отдыхай, хороший мой, я тебя люблю
Я хотел удержать ее, но Ирина растаяла, растеклась по серому фону, сливаясь с туманом. Кажется, я заплакал, и туман стал еще гуще, он впитывал мои слезы, скользя по лицу, и за ним кто-то был, но мне не хотелось знать, кто именно.
Снегирь сидел на ветке яркое пятнышко
Туман развеялся постепенно. Сперва он слегка отступил назад, и я смог вдохнуть свежий воздух. Пахло соснами и яблоками, светло и тревожно, но очень приятно. Голова прояснилась; я внезапно ощутил, что вновь мыслю, чувствую тепло, легкий ветерок, касающийся кожи, осознаю свое тело я сижу на чем-то твердом, но удобном, на коленях не то книга, не то тетрадь, и пальцы лежат на прохладной странице. Стоило мне воспринять эту страницу во всех подробностях гладкая, с острыми краями и загнутым уголком как туман отступил окончательно, и я увидел, что сижу в кресле на балконе, выходящем на лес и небольшую речку. Светило солнце, подбираясь к зениту, по ярко-синему небу скользили легкомысленные перышки облаков, и ветер носил по воздуху пряди паутинок. Опустив глаза к тетради на коленях, я прочел:
А лето уходит. Иные заботы Теперь настают у усталой земли. Застегнуто небо на след самолета, Последняя ласточка кружит вдали.
Я вскинул голову. Высоко-высоко полз по синеве самолет, оставляя за собой пушистый инверсионный след. Неужели на самом деле осень? Начало сентября? Конец августа?
Позади, в комнате послышались шаги, и на балкон вышла девушка, коротко стриженная миловидная блондинка в голубом халате. Она склонилась надо мной и ласково-увещевательным голосом промолвила:
Пора делать укольчик. Дайте мне руку, будьте умницей.
Кто вы? спросил я. Голос прозвучал непривычно и оттого неприятно. Где я?
Девушка ахнула и всплеснула руками. Заготовленный для укола шприц выпал из ее пальцев, прокатился по полу.
Это больница? осведомился я, хотя уже догадался, каким будет ответ. Блондинка успокаивающе погладила меня по плечам и проговорила, глядя в глаза:
Я сейчас доктора приведу. Вы только не волнуйтесь.
И она убежала. Я сел в кресле поудобнее и стал смотреть за реку. Березки там были совсем еще зеленые, но я уже чувствовал непонятно, как, но чувствовал, что в их зелени не сегодня-завтра возникнут золотые нити. Осень неслышно движется по траве; я пробыл в тумане месяц. And summers lease hath all too short a date
Врач выскочил на балкон с весьма живописной физиономией. Я узнал его лицо Андрея Дюбре всегда было выразительным. Этакий вечный первоклассник, румяный и взлохмаченный. Теперь на лбу у Андрея возникли залысины, глубже обозначились мимические морщины, и это делало лицо похожим на испорченную маску.
Привет, Андрей, сказал я. Это дурка, да?
На несколько секунд врач закрыл глаза.
Помнишь, кто ты?
Я кивнул.
Каширин Кирилл Александрович. Если девятнадцатое августа прошло, то мне уже двадцать семь. Я работаю в епархиальном следственном отделе.
Губы Андрея дрогнули, расползаясь в улыбке.
Ты вернулся, выдохнул он. Ты вернулся
* * *
Из больницы меня выписали второго сентября, когда Андрей пришел к выводу, что я уже в норме. Если верить его рассказам и записям в карте, то я был совсем плох: сидел в полном трансе, на вопросы не реагировал и изредка разражался криками о конце света и грядущем хаосе, хорошо еще, что не буйствовал и не делал под себя. По мнению Андрея, который побеседовал с Серапионом, два бессмысленно жестоких убийства настолько меня потрясли, что организм, повинуясь защитной реакции, впал в ступор.