Следующее января
Шрифт:
Тётимбакэ молчит.
Кто ж знал, что так оно все получится.
Никто не знал.
А нате вам.
…так вот все и получилось, заканчивает свой рассказ Дзоригами.
Так все и получилось, говорит Тётимбакэ.
Читатели слушают.
Сочувствуют.
Головами качают.
Ну, читатели, которые русские, они не знают, что делать, они только посочувствовать могут, вот оно как бывает. Ну, может, кто скажет, так и плюньте вы на хозяев своих, которые вас бросили, у нас вот тоже… а дальше начнется
А вот японские читатели, они знают, что делать.
Они им и говорят:
Сходите в Дзиндзя.
Это святилище такое.
Вам молебен прочитают, души ваши успокоятся.
Друзья благодарят, Тётимбакэ вспыхивает тусклым сиянием, Дзоригами отзывается печальным звоном.
Спешат в Дзиндзя.
Так спешат, что даже уже не прячутся на ночной улице, чуть ли не налетают на прохожих, люди разбегаются с испуганными крикам, ай-й-й-й-а-х-х-х-х-х!
Накрапывает дождь со снегом вперемешку, Дзоригами снова говорит, мы так и не нашли Каракаса-обакэ.
Ну, чего нет, того нет.
А вот и Дзинздя.
И монах на пороге.
Вот Тётимбакэ и говори:
– Обвенчайте нас.
– Простите?
– Обвенчайте нас. Пожалуйста.
– Но…
Монах терпеливо втолковывает, что это совсем не для этого, что в Дзиндзя людей венчают, а вещи не венчают, а сломанным вещам молитву читают, чтобы их души успокоились.
А Тётимбакэ снова:
– Обвенчайте нас.
И Дзоригами добавляет:
– Пожалуйста.
Монах думает, монах должен сказать – нет, и молитву какую прочитать, чтобы злые силы на порог храма не пустить. Только так не будет, а будет вот так:
Монах роется в складках одежды, вынимает разбитое Унгаикё, там даже осколочка не хватает. И навсегда застыло в Унгаикё единственное отражение, хрупкая девушка с острыми глазами и волосами, завернутыми в причудливый кокон.
– Это… это её Унгаикё? – спрашивает Дзоригами.
– Да, – отвечает само Унгаикё.
– Найдите её, – просит монах, – пожалуйста… найдите…
– И вы нас обвенчаете? – спрашивает Тётимбакэ.
– Ну… э-э-э…
– Вы. Нас. Обвенчаете, – повторяет Тётимбакэ.
– Х-хорошо.
– Обещаете?
Монах понимает, что отступать некуда.
Да.
– Да.
Цветет сакура.
Праздник.
Ну а как вы хотели, сколько времени уже прошло.
Дзоригами и Тётимбакэ стоят на пороге Дзиндзя, Тётимбакэ показывает монаху Унгаикё.
Монах бледнеет.
– Она… она…
– …мы можем показать вам её могилу.
Монах падает на колени, трясется в беззвучных рыданиях.
Наконец, поднимает голову.
– Х-хорошо… п-пойдемте… обвенчаю вас…
Дзоригами входит первой, кутается в белое кимоно.
…выходит чуть позади новоиспеченного супруга.
…разливают по чашам масло, пьют, Тётимбакэ побольше масла, ему светить надо, Дзоригами поменьше,
Сидят в гостиной заброшенного дома.
Дождь шелестит по плетеной крыше, протекает через дыру возле кухни, Дзоригами в который раз говорит, что надо бы Каракаса-обакэ, Тётимбакэ возмущается, не надо никакого обакэ, нам и вдвоем хорошо.
Дзоригами жалобно скрипит, отбивает полночь не к месту и не ко времени. Что поделать, сломаны Дзоригами, оттого-то и бросил их хозяин…
Что говорите? Вот уже и читатели заволновались, да как это так, Дзоригами поломаны, и Тётимбакэ тоже поломан, у Тётимбакэ погнулись чугунные узоры на крючке, которым Тётимбакэ к стене крепился…
Это что ж за дела, а?
А люди возмущаются, да что ж такое, сколько людей смотрят на историю Дзоригами с Тётимбакэ, а никто до сих пор не помог, неужели кузнеца нет, а стекольщик, стекольщик где, почему стекла не вставит, четыре стекла Тётимбакэ, и одно стекло Дзоригами в циферблат, да и механизм подлатать можно, есть же часовщики на свете…
И верно, верно, понабежали часовщики, и стекольщики, и все, все, починили все, и Дзоригами теперь правильное время показывают, и Тётимбакэ… а? Тётимбакэ!
Не слышит.
Нет больше Тётимбакэ.
И Дзоригами больше нет.
…оживают души сломанных предметов…
…сломанных…
…сломанных…
Вот так я обычно рассказываю эту историю, показываю фонарь, который висит у крыльца, показываю старинные часы в гостиной, вот, починили их, и нету больше злых духов, не скитаются по свету, не ищут хозяев…
Кто знает, может, придет время, поломаются часы, фонарь треснет на ветру, снова оживут Дзоригами и Тётимбаке…
Кто знает…
Вайлин
– …вы хоть понимаете… что мы ничего не знаем про скрипки?
Вайлин смотрит на меня, щурится, так и не могу понять, то ли намекает мне на что-то, то ли с глазами у него что-то не так. Хочу спросить, не спрашиваю.
– Ну… как не знаем… – смотрю на скрипку, которая сидит на подоконнике, – я вот десять лет в музыкалке, двадцать лет на сцене, так не сказал бы, что не знаю…
– Я не об этом, друг мой, – Вайлин снова щурится, – вы знаете, что внутри скрипки? Знаете?
– Это тестя моего спросите, он сорок лет эти скрипки чинит, меня сколько раз выручал, как не приду к нему, начинает, а-а-а, это что надо было со скрипкой делать, чтобы до такого состояния… гвозди забивал, что ли… И я поддакиваю, не гвозди, а сваи…
– Да нет же, нет же, – Вайлин запускает длиннопалую пятерню в патлатую шевелюру, – мы ничего не знаем про скрипки! Ни-че-го!
Готовлю какие-то возражения, но Вайлину не очень-то возразишь: