Следствие

– Возможно, это начало какой-то крупной аферы, уголовной или политической, которая со временем перешагнет границы нашей страны. И то, что произойдет, будет следствием нынешних событий. А возможно, все будет иначе. Возможно, это отвлекающий маневр, тактический ход, чтобы сбить с толку.

Грегори слушал вполуха: не отрываясь, он смотрел на картину.

– Простите, сэр, - неожиданно для самого себя произнес он, - а все-таки, что это такое?

– Где? А!

Шеппард повернул выключатель. Комнату залил свет. Горел он всего секунды две-три - инспектор почти сразу погасил его, и снова стало темно.

Но Грегори все же успел увидеть то, что прежде было скрыто темнотой: запрокинутое назад и вбок женское лицо, белки закатившихся глаз, глубокую странгуляционную борозду на шее. Рассмотреть фотографию в деталях он не успел, но все-таки, с опозданием, ощутил ужас, каким веяло от этого мертвого лица. Он перевел взгляд на инспектора.

– Возможно, вы и правы, - моргая после яркого света, сказал он, - но я не уверен, это ли главное. Можете вы себе представить человека, который в темном морге, ночью перегрызает зубами полотняную занавеску?

– А вы не можете?
– прервал его Шеппард.

– Нет, могу, но только в состоянии аффекта, в случае опасности, когда под рукой нет ничего другого, когда это единственный выход… Но ведь вы-то не хуже меня знаете, для чего он это сделал. И через всю серию проходит эта проклятая железная последовательность. Ведь он все делает так, чтобы создалось впечатление, будто покойники ожили. Для этого он делал расчеты и изучал метеорологические бюллетени. Но неужели этот человек мог подумать, что найдется хотя бы один полицейский, который поверит в чудо? Вот в этом-то и заключается безумие!

– Которого нет и быть не может, как вы сами утверждаете, - спокойно заметил Шеппард. Чуть отдернув штору, он смотрел в темный сад.

– А почему вы вспомнили дело Лаперо?
– после недолгого молчания спросил Грегори.

– Потому что началось оно весьма невинно: с геометрических фигур, выложенных из пуговиц. Но не только поэтому. Вот ответьте-ка мне, пожалуйста, что является противоположностью деятельности человека?

– Не понимаю, - пробормотал Грегори, чувствуя, что у него начинает болеть голова.

– В деятельности человека проявляется его личность, - спокойно пояснил инспектор.
– В любой, в том числе и преступной. А вот правильность всех случаев этой серии безлична. Безлична - как законы природы. Вам понятно?..

– Кажется, да… - неожиданно хриплым голосом ответил Грегори. Откинувшись всем корпусом назад, он наконец вышел из круга ослепляющего света, и теперь глаза его начали привыкать к темноте. На стене кроме женщины висело еще несколько фотографий. Все это были снимки мертвецов. Шеппард вновь расхаживал по комнате, передвигаясь на фоне этих чуть выступающих из мрака лиц, точно среди каких-то фантастических декораций или, нет, - как среди привычных, свойских вещей. Наконец он остановился около стола.

– Математически эта серия настолько совершенная, законченная, что напрашивается вывод, будто преступника как такового нет. Это ошеломляет, Грегори, но это похоже на правду…

– Что, что вы… - чуть слышно прошептал Грегори, инстинктивно отшатнувшись.

Шеппард продолжал стоять возле стола, лица его в темноте не было видно. И тут Грегори услышал короткий сдавленный звук. Главный инспектор смеялся.

– Я вас напугал?
– посерьезнев, спросил он.
– Вы полагаете,

что я несу чушь? А кто делает день и ночь?
– вдруг после небольшой паузы задал он вопрос. В его голосе звучала насмешка.

Грегори вскочил, оттолкнув кресло.

– Понял! Ну конечно же!
– воскликнул он.
– Сотворение нового мифа. Искусственный закон природы. Искусственный, безличный, невидимый творец. И разумеется, всемогущий. Великолепно! Имитация всемогущества…

Грегори смеялся, но в этом смехе не было веселости. Несколько раз глубоко, судорожно вздохнув, он умолк.

– Почему вы смеетесь?
– тихо, почти печально спросил инспектор.
– Не потому ли, что такая мысль уже приходила вам в голову, но вы отбросили ее. Имитация? Да, конечно. Но она может оказаться настолько совершенной, что вы, Грегори, придете ко мне с пустыми руками.

– Вполне возможно, - холодно ответил Грегори.
– И тогда вы назначите вместо меня другого. В конце концов, если бы это было необходимо, я уже сейчас мог бы объяснить любую деталь. Вплоть до случая в прозекторской. Окно можно открыть снаружи с помощью нейлоновой жилки, заранее привязанной к рычагу. Я даже попробовал. Но чтобы творец новой религии, этот имитатор чудес, начинал с таких… - и он пожал плечами.

– Нет, все это не так просто. Вот вы говорите «имитация». Восковая кукла является имитацией человека, не так ли? А если некто создаст куклу, которая умеет говорить и ходить, то это будет превосходная имитация. А если этот некто сконструирует куклу, способную истекать кровью? Куклу, которая будет несчастной и смертной, тогда что?

– А что общего это… Но ведь и у совершенной имитации, и у этой куклы должен быть творец, которому можно надеть наручники!
– воскликнул Грегори, чувствуя, как в нем поднимается бешенство. «Он что, издевается надо мной?» - промелькнуло у него в голове.
– Сэр, не могли бы вы ответить на один вопрос?

Шеппард повернулся к нему.

– Вы считаете, что эта проблема неразрешима, да?

– Да нет, что вы. Об этом не может быть и речи. Но вполне вероятно, что разрешение… - и инспектор замялся.

– Прошу вас сказать мне все до конца.

– Не знаю, имею ли я право, - сухо произнес Шеппард, точно обидясь на настойчивость Грегори.
– Вполне вероятно, что разрешение вас не устроит.

– Но почему? Объясните же!

– Не смогу.

Он подошел к столу, выдвинул ящик и вынул небольшой пакет.

– Будем исполнять наш долг, - сказал он, вручая пакет Грегори.

В нем были фотографии троих мужчин и одной женщины. С глянцевого картона на Грегори смотрели заурядные, ничем не примечательные лица.

– Это они, - утвердительно произнес Грегори. Две фотографии он уже видел.

– Да.

– А посмертных нет?

– Нам удалось достать только две.
– Шеппард снова полез в ящик.
– Сделаны в больнице по просьбе родственников.

Это были фотографии двоих мужчин. И странная вещь, смерть сделала заурядные лица значительными, дала им монументальную торжественность. Они стали выразительней, чем при жизни, словно бы теперь им было что скрывать.

Грегори поднял глаза на Шеппарда и поразился. Сгорбленный, как-то внезапно постаревший, тот стоял, сжав губы, словно на него накатила волна боли.