След
Шрифт:
Скарпетта делает то, что нужно делать, позабыв о времени, не замечая, как меняются тени, не слыша стука дождя по черепичной крыше. Проверяя ящик за ящиком, она находит высохшую красную розу в пластиковой упаковке, мужские костюмы, пальто и пиджаки – все немодное, несвежее, скромно висящее на плечиках и застегнутое на пуговицы. Она находит сложенные мужские брюки и рубашки унылых расцветок, мужское белье и носки, старые и дешевые, дюжину белых носовых платков, сложенных аккуратными квадратиками.
Скарпетта опускается на пол, вытаскивает из-под кровати картонные коробки, открывает и обнаруживает стопки старых каталогов похоронных бюро и журналов с фотографиями гробов, урн, погребальных
Одну за другой Кей просматривает коробки, проверяет каждый журнал и в конце концов находит на самом дне два или три с полным почтовым адресом. Она читает адрес, смотрит на него еще раз, растерянно и оторопело, стараясь найти какое-то другое, логическое объяснение, но не находит и начинает звать Марино. Она зовет его и смотрит на журнал, на обложке которого изображен гроб в форме гоночного автомобиля.
– Марино! Ты где? – Скарпетта выходит в коридор, останавливается и прислушивается. Ей трудно дышать, а сердце колотится еще сильнее. – Черт! – бормочет она и быстро идет по коридору. – Куда же ты запропастился? Марино!
Он стоит на крыльце, разговаривая по сотовому, и, когда их глаза встречаются, мгновенно понимает – что-то случилось. Кей протягивает ему журнал.
– Да. Мы будем здесь. И у меня такое чувство, что проторчим весь вечер.
Марино заканчивает разговор. В его глазах то знакомое Кей твердое и суровое выражение, которое появляется, когда он чует след и начинает охоту. Что бы ни случилось – добыча будет его. Он берет журнал и молча смотрит на обложку.
– Браунинг уже едет. Сейчас заскочит в суд за ордером. – Марино переворачивает журнал и видит почтовый адрес. – Твою мать! Док, да это же твой старый офис. Что это значит?
– Я сама не знаю, что это значит. – По старой черепичной крыше тихо стучит холодный дождь. – Может быть, его оставил тот, кто работал у меня.
– Или кто-то, кто знал кого-то, кто работал у тебя. Адрес правильный, служба судебно-медицинской экспертизы. Не лаборатории. Июнь девяносто шестого. Ты тогда еще работала там. Значит, твоя контора его и выписывала. – Марино возвращается в гостиную, подходит к лампе и листает страницы. – Ты должна знать получателя.
– Я определенно не давала разрешения на такую подписку. Зачем нам журнал для похоронных бюро? Нет. Либо кто-то обошелся без моего разрешения, либо выписывал сам.
– И кто это мог быть? – Марино кладет журнал на пыльный столик.
Скарпетта думает и вспоминает тихого молодого человека, работавшего в анатомическом отделении, скромного парня с рыжими волосами, уволившегося по нетрудоспособности, с тех пор она не вспомнила о нем ни разу. Не было причины.
– Есть! – вздыхает она. – Его зовут Эдгар Аллан Поуг.
Глава 41
В особняке цвета лососины никого нет, и он с разочарованием понимает, что планы, очевидно, снова потерпели крах. В противном случае он наверняка обнаружил бы признаки недавней суеты вроде желтой оградительной ленты или услышал что-то в новостях. Он проезжает мимо дома, где живет Большая Рыба, смотрит на почтовый ящик – тот выглядит так же, как всегда. Маленький металлический флажок опущен. И никаких признаков того, что в доме кто-то есть.
Поуг объезжает квартал, возвращается к автостраде и, все еще думая о флажке на почтовом ящике, решает рискнуть и посмотреть еще раз. Флажок определенно был поднят, когда он закладывал в ящик сюрприз для Большой Рыбы. А если химическая бомба еще там? Если она все еще лежит в ящике, раздувшаяся от газов, готовая
Иногда Поуг чувствует его запах. Обычно это случается, когда он занят чем-то или думает о чем-то – вот тогда запах проникает в нос. Описать его трудно. Легче всего сказать, что парик отдает каким-то пластиком, что довольно странно, потому что волосы на нем человеческие, а не синтетические и, следовательно, он не может пахнуть пластиком, если только при изготовлении не использовали какое-нибудь химическое вещество. Пальмы колышутся на фоне темнеющего неба, тонкие ленты облаков вспыхивают бледно-оранжевым пламенем в лучах закатного солнца. Поуг идет по тротуару, подмечая трещинки в плитах и пробивающуюся через них траву. Он осторожен и не смотрит на дома, мимо которых проходит, потому что люди здесь пугливые и каждый чужак попадает на заметку.
Приближаясь к особняку цвета лососины, Поуг минует большой белый дом, четко проступающий на фоне сумерек, и думает о живущей в нем леди. Поуг видел ее трижды и пришел к выводу, что она заслуживает наказания. Однажды поздно ночью он увидел ее с дамбы в окне третьего этажа. Жалюзи были подняты, и он видел кровать, прочую мебель, огромный телевизор с плоским экраном и мелькающие на нем машины и лица людей. Дамочка стояла голая, прижавшись грудями к стеклу, а потом начала лизать стекло и бесстыдно извиваться. Это было отвратительно. Сначала он испугался, что она заметит его, но потом понял – вся эта сцена предназначена для тех, кто выходит ночью в море, и моряков береговой охраны. Интересно, как ее зовут?
Может быть, она не запирает заднюю дверь и отключает сигнализацию, когда выходит к бассейну? Может быть, забывает включить ее, когда возвращается в дом? Но скорее всего она вообще не выходит, потому что Поуг ни разу не видел ее ни во дворе, ни около катера. Да, если не выходит, тогда ничего не сделаешь. Поуг нащупывает платок в кармане, достает его, вытирает лицо и, оглянувшись, сворачивает на дорожку. Он идет неспешно, как будто к себе домой, как будто он здесь свой, но понимает, что длинные черные волосы, как у черного или пуэрториканца, тут, в квартале белых, неуместны и выдают его с головой.
Эдгар Аллан бывал на этой улице и раньше. И тогда на нем тоже был парик. Парик может привлечь внимание, но уж лучше быть в парике, чем без него. Он открывает почтовый ящик и, видя его пустым, не испытывает ни облегчения, ни разочарования. Нет ни запаха, ни повреждений, ни даже черной краски на внутренних стенках ящика, а это означает, что бомба не сработала. Остается лишь радоваться, что ее все же нашли и, следовательно, она знает о ней, а это лучше, чем ничего.
Часы показывают шесть, и особняк голой леди сияет на фоне подкрадывающихся сумерек. Поуг бросает быстрый взгляд на дорожку из розового бетона, бегущую за массивные кованые ворота к стеклянным дверям. Он идет прогулочным шагом и представляет ее без одежды, извивающуюся в неприличных позах за толстым стеклом. Он ненавидит ее. За то, что она такая мерзкая и отвратительная, за ее выставленное напоказ мерзкое и отвратительное тело. Такие, как она, воображают, что правят миром, что оказывают услугу, когда предлагают кому-то свое тело. На самом деле она дешевка.