След на воде
Шрифт:
– Не очень. – Игорь посмотрел на часы. – У меня только полчаса. Мое правило – не опаздывать.
– Мне нужен список тех, кто сумел улизнуть, – сказал Степан Максимович, отшвырнув галстук. – В твоей комнате пахнет, как в будуаре шлюхи.
– Я не знаю, кто остался жив. На Стена мы вышли случайно.
Игорь уселся напротив отца. Что еще надо старику? Проект закрыт. Гамаюнов ускользнул с денежками Сазонова, теми, что еще оставались на счете фонда. А мифические бриллианты и золото исчезли. Слух о сейфе оказался чистейшей выдумкой. Вернее, сейф был, но в нем для отвода глаз хранились бутыли с водой. Во всяком случае, так написали в газетах: “Сейф, где хранится вода!” Что за чушь? Хотелось бы взглянуть на этот сейф.
– Гамаюн наверняка давным-давно потратил свои баксы. Черт с ним! Спустя столько времени мы его не найдем.
– Я же сказал – Штаты в жопу. Нагляделся на ихнюю жизнь и спятил. Но ты не знаешь Гамаюна. Этот человек будет генерировать бредовые идеи до того момента, пока не воплотит какую-нибудь из них в реальность. Даже мне он сумел запорошить мозги, и я вляпался в его проект, как в дерьмо. Если сказать честно, мы с тобой чудом уцелели. Клянусь, чудом! Если бы ты в тот вечер приехал к Сазонову… К счастью, я успел тебя предупредить. Такие люди, как Гамаюнов, подлежат отстрелу, если не хочешь утопнуть в дерьме, которое они насрали. Вот так-то! – с неожиданной злобой заявил Колодин-старший и даже хлопнул ладонью по креслу. – Ладно, топай на свой вернисаж. Наслаждайся искусством, если слабо насладиться чем-нибудь другим.
Игорь был уже у дверей, когда отец неожиданно спросил:
– А может, ты хочешь кого-то спасти? Все-таки учились в университете вместе. Я-то помню, с каким восторгом ты рассказывал мне об этом Стеновском. Мол, такой смельчак, листовки кидал на демонстрации. ГБ его преследовало. Ты восхищался им три года подряд. Помнишь?
– Он не смельчак, а глупец.
– Но это же одно и то же, – хмыкнул Степан Максимович.
Игорь не ответил и вышел, хлопнув дверью. Он шел с высоко поднятой головой. Стен тоже любил высокомерно задирать голову. Иногда стоит перенимать чужие привычки. Баз, к примеру, всегда был невозмутим. Игорю нравились внешне спокойные люди. Сам он был вертляв и нервен, руки его постоянно что-то теребили. А стоять на одном месте спокойно для него было пыткой. Таблетки, которые он принимал, на него почти не действовали, и он глотал их скорее по привычке. Но Игорь умел убеждать, как никто. Чтобы он ни говорил, ему всегда верили. Все верили. Кроме отца.
Отец глуп, непроходимо глуп. Игорь видел глупость эту в каждом движении, невоспитанность – в каждом жесте, примитивность – в каждой фразе, но что больше всего его поражало, так это то, что при этом дела отца постоянно шли в гору, и чем более глупым и примитивным он выглядел, тем выше поднимался. Гамаюнов умен, и Сазонов был умен. А Степан Максимович обвел их вокруг пальца.
Игорь сел в машину и закурил. Настроение было непоправимо испорчено. Даже мысль о предстоящей встрече, о вспышках фотокамер сбежавшихся на презентацию корреспондентов, о красивых и доступных телках не могла отвлечь от тревожных воспоминаний. Отец прав – Игорь спасся чудом, потому как во время бойни его не было в особняке Сазонова. Отец успел предупредить. Когда ведешь незаконную торговлю бриллиантами, подобный исход неудивителен. “Де Бирс” внимательно следит за рынком. Но ведь непосредственно продажей и финансовыми операциями занимался Степан Максимович – затем его и взяли в проект. Задача Сазонова – образование для молодого племени и всякая там теория, семинары, презентации, проблемы экономики – хрень, в общем, для имиджа. А Гамаюнов… Гамаюнов денежки тратил. Приятная должность. Покупал оборудование для больницы, компьютеры, дорогие машины. Все это стоило больших денег. Но из средств фонда Гамаюнов забирал куда больше, чем потом тратил на те грузы, что уходили в Россию. Незадолго до разгрома Иван Кириллович взял сразу несколько миллионов. Тогда-то старший Колодин и взъярился. Заявил, чтобы ему отдали законную долю, а иначе он сдаст всех остальных полиции. Но сдал не полиции – другим. И хотя Игорь с отцом никогда на эту тему не говорил, сын знал, что именно отец вывел на Сазонова убийц. Много лет все были уверены, что Гамаюнов и все ребята погибли вместе с Сазоновым. Оказалось – живы. Теперь Степан Максимович хочет миллионы у Гамаюнова отнять. А что, если никаких миллионов нет вообще?… А есть только Беловодье? Ну что ж, придется отнять Беловодье.
А все– таки хорошо, что Алексей жив. С ним можно будет вновь сыграть в занятную игру. Стен, нам еще предстоит интереснейшая встреча! Как ты поживаешь нынче, господин Стеновский,
С кислой миной на лице расхаживал Игорь по двум крошечным залам картинной галереи, рассматривал сплетения змеиных линий на холсте, квадраты, кубы, пятна плохо просохшей краски, символизирующие соитие, рождение и смерть, желтые, как перезрелые огурцы, головы, черные, похожие на высохшие стручки мужские гениталии и гениталии женские, напоминающие переполненные окурками плевательницы. К Колодину постоянно кто-нибудь подходил. Игорь тут же приклеивал к губам вежливую снисходительную улыбку. Выслушивал. Но не вникал. Сегодня не тот день. Сегодня он глух для всех ищущих и просящихся под его руку. Желающих было много – в богемных кругах Гарри слыл личностью щедрой и неординарной.
– Господа, минуточку внимания! Главное событие уходящего года! Прошу подойти ближе! – возопил вдруг тощим голоском молодой человек лет семнадцати в меховой белой шапочке с заячьими ушками, в каких ходят на елку первоклассники. – Незабываемое зрелище! Перфоманс! Перфоманс!
Зрители приблизились, радостно и оживленно жестикулируя, будто в самом деле ожидалось событие века. Несколько экзальтированных дам восторженно захлопали в ладоши, заулыбались, выставляя напоказ золотые коронки и потемневшие пломбы, и ошарашили какого-то пожилого господина непонятным подмигиванием.
– Это господин Бочков! Мы его ждали с утра! Господи, какой талант! Нет, не талант. А настоящий талантище! – Перезрелая красавица послала Бочкову воздушный поцелуй.
Тощий низкорослый парень лет двадцати пяти вступил в круг поклонников. Выглядел он как настоящий художник – то есть длинные немытые волосы, редкая бороденка, драные джинсы и черный, заляпанный краской свитер с заплатами на локтях. Юноша в заячьей шапочке громко зааплодировал, две или три дамы истерически заорали “браво”. Вслед за Бочковым вперед выдвинулся хмурый тип с черной бородкой и принялся азартно щелкать фотокамерой. Игорь отвернулся – не в его правилах было попадать в объектив.
Тем временем Бочков, никого не стесняясь, принялся раздеваться – сложил в углу и свитер, и джинсы, и даже кроссовки, оставшись в одних белых сомнительной чистоты плавках. Юноша-зайчик подал Бочкову ведро краски и заорал:
– Внимание, господа! Событие в художественном мире! Мы зашиваем прорехи в концептуальном искусстве, оставленные советской властью. Господа, перфоманс!
После чего Бочков вылил краску из ведра себе на голову. Краска была масляная, густая, струи медленно стекали вниз, образовывая подвижные причудливые узоры белого на белом с легким кружевом серых теней. Вновь засуетился фотограф, спеша запечатлеть бессмертные мгновения. Бочков принял несколько эффектных поз, демонстрируя зрителям сначала облитый краской впалый живот, потом сутулую спину и наконец, собрав свои вещички, с достоинством удалился в боковую дверцу, откуда сразу же завоняло скипидаром.
– Мне кажется, это не перфоманс, а хеппининг, – шепнула одна дама другой.
– Господа, с присутствующих по десять долларов, – объявил юноша-зайчик. – Прошу пожертвовать на разрастание концептуального искусства.
Он снял с головы белую шапочку с заячьими ушками и принялся обходить зрителей. У большинства собравшихся почему-то долларов не оказалось. Юмористы складывали в шапочку сигареты, жвачку и мятые рубли. Когда “зайчик” оказался подле Колодина и преданно заглянул благодетелю в глаза, тот положил в шапку требуемую десятку, пробормотав: