Слава Перуну!
Шрифт:
И она взялась за пояс. За нею, будто по приказу, завозились остальные.
– Так! – гаркнул Ратьмер. Когда появились деревлянки, он снимал обувь – так теперь и стоял в одном пошевне, держа другой в руке. – А ну пошли отсюда! Пошли-пошли… постели и так… не холодные.
На этот раз на лицах девушек мелькнула тень живого чувства – облегчения. Без отсвета благодарности. Они так же бесшумно развернулись и быстро убрались из покоя, чудом не застряв в дверях.
– Греть постель они будут… – сплюнул Клек. – От покойницы, поди, и то тепла больше…
– Не болтай к ночи! – хмуро отозвались из тёмного угла.
–
– Нуууу… – успокаивающе протянул Икмор. Сын Ясмунда уже успел улечься обратно, закинув руки за голову. – Человек гостеприимство проявить хотел, чего ж теперь…
– Хорошо гостеприимство за чужой счёт! – продолжал кипеть Ратьмер.
– А ты б хотел, чтобы Упор Вруч сам пришёл? – хихикнул из угла незнакомый Мечеславу русин. – Он старый и некрасивый.
Те из русинов, что ещё стояли, легли – от хохота, при этом на лежанки угадали не все. Ратьмер запустил в шутника пошевнем – тот поймал и швырнул обратно.
По-иному вышло в следующем становище – городке на реке Припять с травяным именем Чернобыль. Тут уже слышался чаще дреговский выговор – с деревлянами не перепутаешь. Тут не морозили спины злобные взгляды – дреговичи глядели хоть и настороженно, замкнуто, но без злости. А были и любопытные глазенки детей, и быстрые, обманчиво-мимолетные, оценивающие взгляды женщин, живо напомнившие Мечеславу покойную Луниху…
Даров наволокли – полный двор. Взять хоть ту их часть, что можно было съесть или выпить – дружине пришлось бы трудиться дня два, если не три – а потом ещё денек от неуемного обжорства отлеживаться. Везти с собой – так сколько ещё принесут в следующих становищах, да и попортится в дороге.
Мечеслав поделился этими раздумьями с Икмором, но младший сын Ясмунда только хмыкнул:
– Делов-то… от каждого кушанья отведаем да оставим. Будет им вроде как моленное… [19]
19
Моленное, в христианской терминологии «идоложертвенное» – еда, посвященная Божествам. Аналог – индуистский прасад. Приготовленная к освящению еда – подсвято.
– Тоже кумир Божий отыскался… – фыркнул слушавший беседу приятелей Клек.
Но так в конце концов и сделали.
Нашлись и взыскующие княжьей Правды, и просто желавшие посмотреть на правителя державы вблизи – за день Чернобыль просто вскипел народом.
Если князю пришлось разбираться с судебными тяжбами и прошениями, то его дружинникам досталось внимание иного рода.
Дивное дело – в тлевшей ненавистью деревской земле никто не поднял руки на витязей великого князя. А здесь – охотники эдак почтительно задрать киевских воинов, выказав свое бесстрашие перед друзьями, а в первую голову подругами, съехались, похоже, к Чернобылю со всей округи.
Сам Мечеслав Дружина за день гостьбы в городе на Припяти успел подраться три раза. Два – на мечах и один – на кулаках. Ну что он решил для себя – не селяне, нет. И не князь-Глебовы недотепы. С какого конца берутся за меч, знали хорошо. Но дрались явно реже, чем бойцы лесных городцов или порубежных крепостей на хазарской границе. На
Если, покинув пределы Деревской земли, Мечеслав Дружина только вздохнул с облегчением, то Чернобыль он покидал не без сожаления. Впрочем, в следующем за ним становище, Брягине, прием был ещё пышней – из Турова, стольного града дреговичей, туда приехал князь болотистой земли, Завид Турый, тезка незадачливого киевского приворотника. В просторном корзно, прикрывающем круп сивого жеребца, в меховой шапке с большими отворотами – вроде той, в которой ходил слепой лях Властислав. Над Завидом везли, вместо стяга, череп лесного быка-тура с огромными рогами. И опять, после пира, ознаменовавшего встречу государя с подручным владетелем, Святослав с Турым заперлись в покоях брягинского посадника Первуда и до полуночи о чем-то рядили.
Вот дреговичское пиво Мечеславу совсем не понравилось. Подавали его на столы горячим и замешивали со сметаной. Такое пить разве что после многодневного пути по морозу… заедать такое пиво полагалось «камами» – колобками из гороховой муки с яйцо величиной. На одном из блюд, услужливо пододвинутом к Мечеславу белокосой девицей, были, по её словам, «камы з варабьямы». Под насмешливыми взглядами побратимов-русинов Мечеслав Дружина с крайней осторожностью откусил кусочек колобка и исподтишка заглянул вовнутрь, готовый и впрямь увидеть там птичью тушку – дай-то Боги, ощипанную. Откусил ещё, так же осторожно – вокруг уже фыркали.
В общем, оказалось, что «воробьи» – это кусочки свиного сала, что запекают в колобки-«камы» дреговичи. Мечеславу такая закуска всё же понравилась. А вот пиво – нет. Так что после первой, через силу допитой, кружки вятич взялся за медвяный квас – он-то был холодным.
Ещё дивом дивным было, как дреговичи освещали свои хаты. Лучин им было мало, сальных каганцов на северский да полянский лад не держали. А держали престранную вещь под названием «лушник». Сквозь потолок был продет полый древесный столб, изнутри вымазанный глиною. К нижнему, широкому концу подвешивали противень-посвет, на нём и жгли лучину.
После Брягина доехали до Любеча – крепости на правом берегу Днепра, за которую веками воевали Поля, Дерева и Севера. Временами к потехе присоединялись и радимичи, чья граница лежала неподалеку – крепость-то им была не нужна, но случай напасть на возвращающееся в крепость или от крепости измотанное битвой войско они упускали редко. Горел Любеч несчетное количество раз.
Так длилось, пока не пришла с полуночи в своих насадах русь. И не назвала Любеч – своим. После этого войны в этих краях прекратились – дураков ссориться с Соколиным Родом находилось немного, а кто все же рисковал – приводили в чувство быстро.