Слава Перуну!

Прозоров Лев Рудольфович

Возы стали полукругом-месяцем, обнявшим поросший травой холм над самым берегом, а рогами упершимся в берег. За хворостом посылали по трое, по четверо. Отроки с оружием за поясами собирали хворост, один посвященный воин в шлеме и кольчуге приглядывал за ними, перекинув на руку щит и держа наготове сулицы. Причем и в лес заходили так, чтоб одни видели других. В темнеющем лесу Мечеславу было неуютно, он едва удерживался, чтоб не прикрикивать, торопя бродящих в густых зарослях орляка отроков. Вятичу ли не знать, как легко сейчас получить из быстро сгущающейся между деревьев тьмы стрелу или ту же сулицу?! На счастье, управились быстро. Лес вокруг стоял немалый

и последние годы, по всему, нежилой. Хворост давно не собирали.

Приглядевшись, Мечеслав разглядел торчащие над обведенным полумесяцем из возов холмом шесты. Стояли те, видимо, не первый и не второй год – немногие из них были по-прежнему прямы, большая часть кренилась кто куда. За годы шесты выгорели до светло-серого цвета.

На шестах висели людские черепа.

Ещё одна жуткая памятка деревским мятежникам от прежней княгини – и последний дар её мертвому мужу.

Оттого ли, что к кургану прежнего государя подъехали уже к вечеру, отчего ли другого – а только Мечеславу Дружине мерещилось: вот именно здесь, на берегах Ужа, где, кроме киевского полюдья, вовсе нет, кажется, живых людей, и лежит самое сердце той тени, что довлела над всем краем, проступая в лицах и глазах деревлян.

Где-то там, в чреве земляного горба, покоился, со своим верным мечом, с любимым конем, в боевой броне, Сын Сокола, и темной была его гибель в этой земле…

На закате разожгли поминальный костер, лили на косматый от травы лоб кургана мед и вино, сыпали хлебные зерна. В котлах – на время полюдья Пардус отказался от своей неприязни к котлам, как и к возам, впрочем, варилась поминальная страва – кутья из пшена и черники, сваренная на меду. Князь Святослав заколол на могиле красавца коня, поднял конскую голову на шесте рядом с выбеленными солнцем, дождями и снегами многих лет черепами деревлян. По кругу шли ковши с легкой брагой – не то было место, чтоб пить настоящие, крепкие стоялые меды. Не было с полюдьем Бояна Вещего, пропал волхв по своим неведомым делам, пропал вместе с ним и Вольгость Верещага, угодивший к нему в ученики. Вот где б было место его песне о печенежском походе.

Но здесь петь её было некому – хотя, верно, не было у Игоревой могилы не помнивших эту песню наизусть.

Поминальное слово стал говорить самый старший – одноглазый Ясмунд, сын Ольга Вещего.

Славу воздал он Соколиному Роду, приведшему Русь от полуденных берегов Варяжского моря к Днепру. Но не только родом был славен Игорь Сын Сокола – не уронил, но умножил он славу пращуров.

Вновь услышал Мечеслав Дружина о подвигах Сына Сокола, про замирение деревлян и улутичей, о том, как остановил он, молодой князь обескровленной хазарским вероломством Руси, хищных печенегов, как разбил и покорил их в самом логове степных хищников, не испугавшись страшного знамения, как ходил в походы на греков, не испугавшись зажженного царь-городскими кознодеями моря.

Но сейчас вдруг захотелось Мечеславу Дружине понять, кто он был, великий князь Киевский. Каким он был. Раньше все князья казались великими полубогами уже по княжьему имени – но вот княгиня Ольга, не говоря уж про её младшего сына – тоже ведь княжьего роду.

Игорь был бесстрашен. Ничто не могло его устрашить, ничто не могло заставить отказаться от задуманного – ни дневная ночь, ни горящие волны. Сын вождя Ижеслава спрашивал себя и понимал: невзирая ни на какое посвящение – испугался бы. Да что уж – вятича даже болотницы с топляками, по чести сказать, страшили, не то что повернувшийся черным ликом Даждьбог!

И ещё

Сын Сокола был упорен. Он не знал не только страха – слово «невозможно», слово «поражение» тоже были ему неведомы – до самой гибели. Великий князь не насытился тем, что отшвырнул печенегов от своих рубежей – только победа и клятвы верности печенежских темников, только русский стяг над древними стенами Тьмутаракани заставили Сына Сокола вложить в ножны тяжелый меч. И в походе на греков – не успокоился на том, что сумел большую часть русской рати вывести из рассевшегося посредь Русского моря огненного пекла.

Так это про него по воле его же супруги говорили, будто он устремился за неурочной данью к деревлянам, возжелав шкур и мёда после изобильной греческой дани? Он пошёл на поводу дружинников, обзавидовавшихся-де на роскошь Свенгельдовой дружины?

Пожалуй, Мечеслав понимал, отчего старые воины-вятичи, помнившие великого князя, отказывались верить в то, что рассказывали в Киеве.

Сон сморил Мечеслава ненадолго. Проснулся ещё до зари. Небо было серое, медленно угасали звезды. Над возами туда и сюда двигались копья дозорных. На вершине кургана, у угасающего костра, одиноко сидел человек – князь Святослав почитал бдением прах отца.

Мечеслав потихоньку пробрался между спящими к берегу, спустился к притулившейся на отлогом краешке роще. Скинул шлем, положив его рядом, стряхнул рукавицы, зачерпнул обеими ладонями осенней ледяной воды из Ужа, ополоснул лицо, сгоняя сонную одурь.

Вот-вот покажется за спиною, из родных краев, край лика Хорса-Даждьбога. Эх, на восход омываться-то положено, не спиною к Светлому и Тресветлому, вступающему в небеса…

С утра, попрощавшись с местом последнего упокоения Сына Сокола, снова двинулись в путь. На сей раз вечер застал их во Вручьем. Вручи, хозяева городка, в давней войне быстро пошли к Ольге под руку – и остались живы и даже при чем-то вроде власти – во всяком случае, за судом и советом окрестные деревляне часто приходили не к княжескому посаднику, что больше занимался сбором дани, а к Упору Вручу – похожему на лося хмуроватому долговязому старику с длинным лицом, длинными руками и ногами. Во Вручьем дружинники великого князя с удовольствием перевели дух – хоть и тут со всех сторон неприязненно глядели деревские глаза, всё же город – не лесная пуща. И теплее, и суше… да и спокойнее между стен. Ну и баня – как же с дороги да без бани!

Тут провели целый день – великий князь заперся в покоях посадника с их обитателем, а ближе к полудню к беседе позвали и Упора Вруча. Кстати, меньшие Вручи ходили у посадника в ближних отроках. Благо, не отвлекал никто – с дарами, кроме самого Вруча, никто из деревлян не явился, за судом и Правдой – тем паче.

Вечером, правда, в покои, где спали дружинники, пришли девушки-челядинки. Пришли и встали тенями рядом с лежанками. Дружинники великого князя с изумлением воззрились на них. Поздние гостьи молчали, опустив глаза.

– Девки, вам чего? – выразил общую мысль Клек.

– Мы будем согревать постели господ русинов… – в тихом голосе ответившей не было ни привычной уже по Деревской земле ненависти, ни страха.

Только покорность. И она пугала сильнее и сильнее злила.

Воины запереглядывались.

– Это что ж, воевода расстарался? – недобро полюбопытствовал уже было прилегший Икмор, садясь на лежанке.

– Нет, – так же ровно и безжизненно отозвалась та же деревлянка, не поднимая глаз. – Нет, господин русин. Нас послал господин Упор Вруч…