Сладость мести
Шрифт:
"Интересно, позаботилась ли мать о паланкине?" — подумала Энн, только сейчас почувствовавшая, что изрядно перебрала.
— Мама, я думаю, завтрашний день будет ничуть не хуже.
— Не строй из себя Скарлетт О'Хару и не разыгрывай передо мной мелодраму, мисс Энн. Перед вами ваша мать, старая мудрая сова, и она желает с вами серьезно поговорить. С такими упадническими настроениями мы никогда бы не выиграли сражение у Булль-Рана.
— Но, мама, войну-то выиграли янки.
— Чушь! Боксвуд по-прежнему наш. — Выражение решимости появилось на лице Вирджинии.
— Но, мама, в Нью-Йорке…
— О, не надо!
— Мама, но это же просто оскорбительно и несовременно.
— Я вовсе не хочу кого-нибудь оскорбить. Я не расистка. Ты знаешь, Хук и Ева для меня как члены семьи. Но вспомни, дорогая, те благословенные времена, когда официанты в Джефферсон-отеле выстраивались в линию, все в ливреях и белых перчатках, чтобы прислуживать нам на воскресном завтраке, и обращались к нам по нашим христианским именам. Мне так недостает тех дней!
Энн тоже вспоминала эти дни с нежностью. Дни, когда вестибюль отеля наполнялся лучшими семействами Ричмонда, одетыми в воскресные наряды для посещения церкви. Маленькие ребятишки толпились у фонтана в центре вестибюля, чтобы поглазеть на живого аллигатора, благополучно жившего там. Девушки постарше бегали вверх-вниз по лестнице, той самой лестнице, что была снята в фильме "УНЕСЕННЫЕ ВЕТРОМ". Энн так любила этот отель, эту лестницу, эти завтраки, это детство! Это был ее мир. Он помогал ей жить и тогда, когда она стала взрослой и оказалась брошенной в испорченный мир Кингмена Беддла, в конце концов сведший ее с ума.
— Мама, я не могу, не проси меня ни о чем. В любом случае, рабов в Ричмонде больше нет, а нью-йоркские пуэрториканцы, между прочим, очень милые люди. Пожалуйста, оставь меня здесь, в постели, мама. Я очень слаба, и… — она с трудом подавила слезы, — и все до одной женщины в Нью-Йорке пахнут точно так же, как любовница моего мужа!
— Энн, дорогая, тебе нужно было просто быть тверже, — брови Вирджинии высокомерно приподнялись, — и поменьше сидеть дома. Это дурной тон.
— Бесполезно, мама. Я делала все, что полагалось, по моему разумению, делать. Я завтракала в ресторане " Ле Сирк", я посещала все благотворительные мероприятия, я даже взяла под опеку Нью-Йоркское историческое общество, которое заботится об их истории… и тем не менее он ее завел, эту девицу.
— Но, дорогая, у каждого мужчины есть любовница, или лошадь, или какие-нибудь другие заскоки. Так или иначе, это часть существования мужчины. — Она похлопала дочь по руке.
Энн всхлипнула.
— Но у него уже былалюбовница. Эта белая рвань — маникюрша. Но сейчас это совсем другое. Он берет ее с собой на все публичные мероприятия, мама, и все мои друзья душатся духами, которые носят ее имя.
Вирджиния пожала плечами и уставилась на подоконник: там стоял флакон с пеной "ФЛИНГ!". Это был самый ходовой товар в ричмондском универмаге. Правда, ее подругам из общества жен основателей хватало здравого смысла и такта не душиться этими духами. По крайней мере, когда они встречались с ней. Но все равно вокруг пахло только "ФЛИНГ!". О чем тут говорить, если она отыскала флакон даже в комоде Другой?
— Я пыталась, — продолжала тем временем Энн. — Но оказалась банкротом.
Вирджиния испугалась, увидев в глазах дочери боль и ненависть, ненависть… к самой себе. Она мягко взяла руку дочери, осторожно погладила ее. Через какое-то время Энн погрузилась в сон… опять в сон. Вирджиния наклонилась, тихо поцеловала дочь в макушку и на цыпочках вышла из комнаты. В дверях она едва не столкнулась с Другой, с мрачным видом дежурившей у материнской спальни, как рубенсовский мальчик-страж.
Гроза собиралась над Боксвудом. Олени кинулись в глубь парка, кролики зарылись поглубже в свои теплые, уютные норки, овцы испуганно сбивались в стада.
Гроза собиралась и в большой, обшитой деревом библиотеке Боксвуда с ее тысячей двумястами томами в кожаных переплетах и шестьюстами раритетными первоизданиями — большей частью из личного собрания Томаса Джефферсона, распроданного им в момент острой нехватки наличности. Виргинское семейство ВСЕГДА имело деньги, лошадей, табак и лес, пусть даже размеры и того, и другого, и третьего, и четвертого колебались в то или иное десятилетие. Иногда оно было стеснено в финансах, но земли у него всегда было в избытке. Открыть свое имение для платного посещения туристов, как это делали многие владельцы соседних усадеб, — до этого хозяева Боксвуда никогда не опускались. На всем протяжении между плантациями Шерли и Беркли вы можете купить билет — внести плату за вход, и молодые люди и девушки в костюмах соответствующей эпохи проведут вас по некогда жилым комнатам, не сделав исключение даже для спален.
И все было хорошо, да угораздило Вирджинию столкнуться с этим чудом коммуникабельности Кингменом Беддлом. Она с самого начала не скрывала от сына и мужа своего беспокойства по поводу дружбы с невесть откуда свалившимся Кингменом Беддлом, а также безрассудства, с которым они ввели его в свой круг истинных джентльменов. И вот теперь она рискует потерять все. Ее недалекие красавцы-мужчины, украсившие все полки библиотеки серебряными спортивными призами, выигранными на различных престижных соревнованиях, поддались обаянию кингменовского краснобайства и всегда раскрытого к их услугам кошелька, позволив неотесанному проходимцу с Севера, каким, в сущности, он оставался до сих пор, соблазнить их.
Вирджиния закрутила пальцами двойную жемчужную нитку на морщинистой шее так, что бусы врезались в кожу, оставив красный след. Все такая же величественно-горделивая, она нагнулась, чтобы засветить одну из китайских фарфоровых ламп с плафоном в форме ананаса (ананас — символ гостеприимства и радушия южан).
О-хо-хо! Если б только ее мужчины не были так радушны к этому напористому молодому человеку! На ее-то взгляд, он ничем не отличался от обычного продавца пылесосов. Однако муж, Джеймс, завсегдатай Ричмондского общества охоты на лис, и сын Джеймс II, страстный игрок в поло, решили, что он ниспослан им самим небом и являет собою Кингмена Картера наших дней. И этот Кинг-мен — человек-король совершенно обаял двух простодушных, недалеких спортсменов.