Сквозь

Анатолий Буравин

Соркош подвел руку к свету. Лампа суетливо осветила полупальцы, метнулась к глазам, но зрачки быстро привыкли.

– Как правильно, Соркош или Соркаш?
– подумал он.

– Пусть будет как угодно, - подумал он себе.

Соркош замедлился. На улице, возле или внутри пышкого дворового подъезда, ждал друг. Остывший друг, который лучше бы ушел, а не ждал. Было холодно, дома тепло, но лучше в корне стоять тут, на холоде, и ждать друга, чем мерзнуть скучной, но все же родной и емкой домашней квартирой. Друга не злило, что Соркош медлит. Друг даже не знал, что Соркош медлит, ведь судил по себе.

Сыпало осенью. Тревожная приятная изморозь, но еще не мороз, щипала

икры и лицо. Земля во дворе твердела, готовясь принять удар ниже пояса, стойко держала оборону и готова была пройти сквозь себя линиями ледяных лучей. Деревянные скамейки хладели, железные качели вбирали куски воды, луна со стороны в сторону перекатывалась. Я почти готов посыпать сверху снег, перебирая большим пальцем от мизинца до воздушного после указательного, все в жирненьком прозрачно-вязком налете.

Соркош надел джинсы, сменил футболку, надел свитер, нашел новые, а значит теплые носки, которые максимально натянул вверх, надел теплые мягкие ботинки, которые почти не промокали с прошлой зимы, но где-то внутри еще чувствовалась прошлая слякоть, приближающаяся морозная вода и колкие немые пальцы ног, надел теплую куртку, шапку, застегнул доверху куртку, и вышел из квартиры, до этого 3 или 4 раза проверив закрытое окно на балконе и выключенную технику.

Глухой лифт опустил Соркоша сверху вниз. Тугое парадное приняло его вечерним, почти ночным, немного тупоуглым стенным, и выпустило паром наружу - к другу и незвездному, а где-то звездному небу, круглому слева направо пространству, которое кинулось на Соркоша детской площадкой, лицом счастливого замерзшего друга и резвеющим быстропроникающим мятным воздухом в рот через легкие внутрь тела.

– Пиздец ты блядь долго. Хули ты так долго, - счастливо сказал друг, радостно вскинув навстречу тело и руки.
– Пошли, я пиздец замерз.

– Да бля, сорри, - Соркаш сразу пошел по дорожке куда-нибудь, а друг сразу шел рядом куда-нибудь.

Идти было некуда, да и не в этом суть, поэтому было решено пройтись и вникнуть в ближайший супермаркет, купить пива, приколов, и встать там, где особо не ветренно и тепло, перед этим запихнув тепло человеческотелого магазина в расстегнутую куртку и за спину.

Разговор не клеился, талант испарялся. Я тебя понимаю - книга сама себя не напишет, пусть она и пишет сама себя.

Дорога к супермаркету была такой как обычно, работала мышечная память. Глаза не работали, работали только слух, рот и душа. Перебрасываясь сквозными проходящими предложениями, суть которых заканчивалась через несколько фраз, дорога к супермаркету была стандартной, но от этого не менее родной и успокаивающей. Дорога к супермаркету была своеобразным отдыхом от жизни. За это Соркош и друг любили этот путь. Люди вокруг ныряли в переулки, проходили мимо, но людей вокруг не было.

Буквы останавливаются. Возможно, скоро пора пересесть за компьютер, если хватит сил. Сегодня хватит.

Если у вас незакрытый вопрос, то он заслуживает того, чтобы я упомянул его в начале. Но не заслуживает того, чтобы я назвал его первым.

НИЧЕГО БЛЯДЬ НЕПОНЯТНО! Успокойтесь. ДА МЕНЯ Это и не злит вообще, мне все-равно. Этот текст является незавершением завершенности, парадоксальной синусоидой, этот текст является мной и тобой одновременно. Сюжетная линия только вырисовывается. Давайте очертим рамки. Главные герои постепенно просвечиваются сквозь и просвечивают сквозь насквозь. Какие заумные фразочки, Толик, за кого ты держишь тех, кто в данный момент, привет тебе, читает это, привет тебе, я тут, нахожусь в данный момент тут, без прошлого, Я ТУТ, ПРИВЕТ ТЕБЕ. Упускаем, спускаемся.

***

Атаель

стоял молча и смотрел вдаль. Гора опутывала его снизу. Долгий путь, мой герой. Постоянно стихала слеза на прожженной ветреной щеке, рука правая сжимала меч воли. Даль распростерлась вдаль и в широту окружности всей головы.

– На этой высоте не хватает пения птиц, - почти подумал Атаель.

Стоять будем до конца веков. Пока герои являются единственными героями мира.

– Герои не умирают, - подумал Атаель.

Вдаль сверкали резкие зрачки, упорядковуючи вокруг сквозь. Сквозь Немо отвечало или казалось, что отвечало.

На этой высоте не хватает птиц.

Лови панчлайн и смотри, как я играю в постмодернизм, - подумал Атаель. Ой, извини, эстет.

– Лови панчлайн и смотри, как я играю в постмодернизм, - подумал Атаель.

Я делаю с ним, что хочу. Я и есть постмодернизм.

Конец додумай сам, только так я умою руки.

***

Было принято решение превратить жалкого беглого Соркаша в прыского шпиона. Против его воли и мечтаний, против манящих детских картинок, мультиков, манной каши и стопорящей продюсерской музыки. Соркаш - единственный персонаж, который слышит меня изнутри и парит в воздухе вместе со мной. Единственный персонаж, который осознает в себе принца.

Пуленепробиваемый. Пускаем наутек брызгающую жизнь беглого Соркаша. Разделяемся, друзья, раздеваемся. Как пел батя отец русского конокрада Сашенька, принимающий вину под розгами дождя слабенького, не имеющего силы поднять взгляд на Боженьку славненького, не имеющего пути опутать себя земным тяготением, не прыгучестью убийства. От галактики к галактике Соркаш раскачивается, тянется безвкусным каучуком и как отличительный качественный арканоид отталкивается весом тела от веса каждой отдельной паутинной галактики.

– Вот так вот, - сказал Соркаш своим наркотикам.

– Моя женщина не будет страдать от моей одиссеи, - додумал и надеялся Соркаш.

– Я - Высоцкий. А ты кто?

– Я - Саша Башлачев. А кто ты?

***

Я - это персонаж отлученный от бледного Соркаша и прекрасного Принца Смерти Атаеля. Но я не ощущает меня за страницами, я всего лишь прыгает по своей жизни от прошлых картинок к будущим. Я - тело мое изгубительное, рыпающееся, сын своих земных и единственно земных родителей, не смеющий возомнить себя Христом Батюшкой, родным иллюминатором, промежуточным пространством, тринадцатым апостолом, Седым. Я пытается всегда определиться, но никогда не может этого сделать. Я - существо умершее потом, умершее как Соркаш, но Соркаш хотя бы чуточку подозревает управление. Это отличает Соркаша от меня, хотя я не считаю это особенным качеством личности бледного шпиона.

Я мучается. Измученно вымученной походкой встает с кровати, прыгает из комнаты в комнату за вещами, листает книгу, но не читает. Читаю я, а я всего лишь двигает моими руками. Я - тело. Я - не тело.

Куда опустится текст, который разносит дым от пылающих огнем умочувственных позиций? Игру персонажей мысленных, провидящих конец концов, оплодотворяющих дорогу единственному и неповторимому Принцу Смерти. Глупому как тырса, уводящая и повторяющая взгляд по куче сырого дерева вглубь куриного сарая. Но смелому, как сам Создатель. Сыну мира и величию Принца никогда не придет конец, как битва с уклоняющимся драконом, как пистонный выстрел в пустой воздух и легкие кивки легких внутрь тела, обезоруживающие когда-то обязательно случившейся мертвенной точкой.