Сквозь

Анатолий Буравин

Движение

Движение мертвых

Движение меня

Движение букв

Движение движений

Жесты в движении

Но я уже долго с этим. Я все-равно победил, потому что соткан из этого страха.

Руки прочь от мира

Скажи нет

Управляй ветрами

Мир во мне

Скучная строка

Слова не оправдали

Жизнь моя легка

Но вам ее не дали

Тяжело нести легкость

Тяжелей, чем гору

Во мне мягкость

Ненависть мне в пору.

Кружит танец мира

Сильная мокрица

Ты один не согласен

И с тобой еще тридцать

Твердолобых

По полю

шагают

Я на улице вселенных

В игры играю

Затыкаю

Замываю

Отмираю в простоте

И читаю буквы мира

И ты знаешь где

Слово знаешь?

В.пустоте.

Да, конечно, знаешь

Скучная строка

Не горжусь. Не вымываю.

Лаешь.

Корка.

Налегке.

Одноклассник Женя рассказывал мне, как он борется со страхами в пустой квартире, когда бабушки и мамы нет дома. Он накидывает на себя одеяло, словно гору каменных мускулов, берет швабру вместо ручного пулемета, фломастер в зубы вместо дымящейся утверждающей сигареты, запасается гранатами и с мощным победным криком врывается в комнату своей квартиры, по пути уничтожая все плохое, все страшное и непонятно темное. Я пробовал так, да, это работает, ты можешь превратиться в супергероя, который сквозь любые преграды, расстреливая врагов, забрасывая гранатами все углы комнаты и опасные места. Это работает, но я не такой человек. Я побеждаю тени,

Уходи

Не трогай меня

Мне тяжело

Тебе легко

Ты мертвый

Я живой.

сам становясь тенью, долго всматриваясь в экран старого телевизора, иногда вставая и прикасаясь к черным курткам в прихожей, обыскивая пустые карманы.

Слепни

Летают

Слепни

Навсегда.

Слепни дом

Слепни жизнь

Противно

Ком

Слепни высоко

Слепни низко

Играй в метаигры

Ищи дураков.

Или иди за мной

На все улицы вселенной

Преврати улицы в прямую

Длинную дорогу

Окажись на ней

И сделай классикой

Пусть жиреют постпостпост.

Кто тут?

Я?

Кто ты?

Мама сейчас обязательно придет, спасительным звонком в дверь, побегу, открою, мама, привет, поцелую, и даже ничего не буду рассказывать. Схвачу ее пакет

Прыть кузнечика

Меня не впечатляет.

Прыть человека

Угнетает.

Моя прыть

Злит меня.

с продуктами, отнесу на кухню смотреть, что она купила сегодня. А там вафли или бисквиты или шоколадное печенье или йогурт или что-нибудь в этом роде.

– Мама!

– Привет, сынок.

***

Кровавая цветная говорящая голова в блестках и ослепительно-кислотном окружении, бабушкина голова вид, с узкими белесо-серыми глазами-дырами, овальным провальным ртом и толстой исчезающей шеей, которая уходит за рамки моего детского сна.

Кошмар, который завешивает весь мир и я остаюсь один на один с цветным миром бабушкиной головы, ею случайно придуманным, ею скучно высказанным, как и все вокруг. Мое внучатое предчувствие лепит слова, просыпается, боится, тихо-тихо встает с кровати и прислушивается. Бабушка проснулась? Баба проснулась?

Застелил кровать, посмотрел в окно в поиске проезжающей мимо маршрутки, на которой ко мне, возможно, приедут, и как единственный шанс отсюда уехать - ребенку, который никогда сам не уезжал и не скоро это сможет сделать. Толкаю деревянную боязно-скрипучую дверь в смежную комнату большого замученного рыхлого дома и медленно,

внимая звукам бабушкиного злого дыхания, иду по длинному коридору, который кишкой соединяет комнаты. В коридоре всегда тихо. В коридоре нечего делать. Бабушка в кухне - слышу ее слух, который слышит меня. Слышу вкус тушенной капусты, которую я поем позже. Теперь нужно придать моей детской походке вымоленной уверенности и двинуть к страшным путешествиям, а лучше сразу за двери и в космос, полетом аэроплана, схватив в охапку Бобика и звездную пыль, которая уже тогда начала толкать меня вниз с опушки семейных забот и уважения.

– Доброе утро, - умопомрачительно весело выдавил из себя слогами, выхватил слова из повторяющихся дней, затхлого "а поздороваться?" и внимательных приветствий.

– Привет. Иди умывайся и садись есть. Я сделана отбивные.

Баба повернулась полуспинным мозгом к плите и, не поворачивая головы, начала бросаться куриными отбивными в мягком яичном кляре со сковородки на теплую жирную тарелку, куда еще вчера бросала мясные блины.

Не люблю умываться. Делаю это только для того, чтобы на несколько секунд забыться, заснуть, отрезвиться от жарящего воздуха. Набрал целую пригоршню ледяной воды, вскинул ладони к лицу и забурчал щеками, чтобы издалека было слышно, что я правда умываюсь, а не улыбаюсь, не мастурбирую, не ищу глазами целых вещей, не выявляю желания убежать вон и рассказать соседям, что меня едят. Выйдя из ванной, я окинул прихожую головой, открыл дверь на улицу, высунул лицо в утро, и снова выжидающе прислушался, не едет ли маршрутка.

Пиршество. Брань. Как использовать слова, которые ты еще не использовал? Не превращай чистовик в черновик.

Тяжело?

Три часа ночи. Выглянул в окно, чтобы хоть кого-то увидеть.

Я сделаю этот начальный спуск максимально мягким. Крепче держись за поручни и доверься мне. Упусти свое непонимание, упусти свои глаза и просто скатись кубарем вниз сквозь текст. У тебя есть много других важных дел? Согласен, тебе все это незачем. Тогда останавливайся и не смотри дальше. Спуски будут крутые. Я просто предупредил, постелил мягко, чтобы не было больно. Сквозь не терпит мягких движений, но сейчас позволяет. Новичкам прощается. Сквозь считает тебя за новичка, кем бы ты не оказался перед буквами на этом месте. Соскальзываем. Мне и тебе из Латинской Америки передали пламенный страстный привет и посоветовали забивать в текст гвозди.

***

Эту страницу нужно начать сначала. Чтобы Соркош не заметил, как она началась. Чтобы я начал сжимать твердо ручку пишущую, а Соркош ничего не ощутил. Как незаметно слабо касается его моя рука. Ладно, упустим.

Соркош оглянулся. Наверное, заметил.

Нет, подозрение.

Соркош сам по себе. Соркош невозмутим и верит в свою независимость.

Соркош тысячу раз брыкался, резко выпрыгивал из-под ручки, но всегда теряется, не буду тебя оскорблять, в нигде. Еще попытка.

Соркош живет заново.

Соркош родился. Увидел мир вокруг себя. Соркош улыбнулся самому себе. И страстно ощутил ракету летящую по окружности радужной прямо в сердце самого всего.

– Я родился, - сказал он.

– Я ухожу, - скажет он себе дальше.

Но между двумя фразами Соркош прожил удивительно относительное время, которое началось и закончится. Как оно закончится, он никогда не узнает. Как оно началась, он так никогда и не знал. Свет выключился или остался включен? Превратилась ли драма в комедию? И почему Соркош смеялся, когда слезы удушливо сжались вокруг горла?