Сквозь себя
Шрифт:
– Тебе не страшно?
– слышу я твой низкий голос у себя за спиной, от которого я подпрыгнула, чуть не свалив тебя с ног.
– Простите, я просто испугалась, не слышала, как Вы подошли.
Сердце бешено колотится, руки болтаются, как щупальца медузы. Ерзаю на стуле, не знаю, что сделала не так, или же чего не сделала. Ты улыбаешься мне краешками глаз.
– Вот я и спрашиваю, тебе не страшно?
– А чего мне бояться?
– непонимающе и уже спокойнее отвечаю я.
– Ну, поздно уже, тебе еще домой по темноте добираться. И как ты такая красивая одна ночью пойдешь по улице?
Ты играешь со мной. Эта игра слов вовлекает меня в круговорот эмоций и желаний, который вихрем кружит голову, опьяняет и дурманит сознание.
– Так ведь,
Ты улыбаешься украдкой, пытаясь не показать, как ты доволен моим ответом.
– Я подвезу тебя до дома, - говоришь ты театрально серьезным тоном.
– Хорошо, спасибо, - отвечаю я твоей уходящей спине.
Ты исполнил обещание, ты всегда их исполнял.
Только отвез меня не ко мне домой, а к себе.
Я стою у тебя на пороге, и ко мне врывается оранжевый мохнатый вихрь собачей любви.
– Это Пирожок, - с усмешкой говоришь ты, - И ты ей нравишься.
Никогда не думала, что я люблю собак. Но этот Пирожок запал мне в сердце, уютно разместившись там и закрепив за собой принадлежащее теперь только ему место. Я опустилась на колени и обняла мохнатое слюнявое, пахнущее шерстью скопление любви. Как будто мы давно знакомы и не виделись уже много лет. Ее язык омывает мое лицо, покрывает его склизкой маской от морщин, глаза завороженно смотрят на меня, новый объект обожания, а хвост ходит ходуном от переполнявших чувств наступившего счастья. Наверное, это было так трогательно, потому что ты замер, прислонившись к стене, и обнимал нас своим пронзительным взглядом.
Как мы оказались в кровати, я уже не помню, но я хотела тебя с первого взгляда, с первой секунды как вошла в твой кабинет, занося какие-то бумаги на подпись.
Твои мягкие губы ласкали клеточки моей кожи, кончики моих пальцев, мои выпирающие косточки, угловатые коленки. Поцелуи плавно разлетались по поверхности воздушными лепестками, долетая в самые спрятанные места, сокрытые от чужих глаз. Твой язык ласкал меня там, где никто никогда не гладил. А губы забирались во впадинки подмышек, как будто это самые сокровенные хранилища, куда тебя допустили. Я таяла и таяла в твоих объятьях, то покоряясь той мощи, с которой ты вбирал меня в себя, то захватывая власть над тобой. Сказать, что в тот вечер мне было хорошо, ничего не сказать. Я жила, я парила, я была счастлива.
Часть 10.
1653 день с переселения в хранилища. Продолжение.
– Ладно, Алекс, спасибо за обзор событий нашего Пространства, но мне уже пора.
– Куда это? Выступление еще не закончилось.
– Да что-то надоело, - с грустью отвечаю я и выхожу из кафе.
Не могу больше быть среди этих нереальных людей. Волны грусти, словно в штормовом море накатывают и накатывают на мой одинокий и безликий берег, разбиваясь о волнорезы сознания. Среди миллионов людей, существующих в Пространстве, каждый из нас в реальности безумно одинок.
«Ради нашего блага!», - повторяли и повторяли они.
«Ради каждого из нас!», - ликовали с трибун.
А получилось, что мы бездумно, бессмысленно существуем, процеживаем воздух сквозь себя, сотрясаем пространство вокруг. Нет смысла больше в близости, не существует искренней радости за что-то или вопреки всему, печаль утратила свои свойства, а истинный смех, продлевающий жизнь понемногу исчез с горизонта. Даже слезы высохли в глазах, им больше нет применения, они обделены в своем предназначении. Нет больше ничего. Только океаны одиночества и мы, выжившие шлюпки, бултыхающиеся на волнах. Даже Робинзону нужен был Пятница. А мне? Разве мне не нужен Пятница? Человек, который был бы рядом? Свой человек…
Что за мысли?
Как бы их выкинуть из своей головы?
Как бы отрезать всю эту романтическую чувственность и просто жить?
Вдох… выдох…
Вдох… выдох…
Зачем?
Часть 11.
Переселения в хранилища
Примерно через три месяца после начала изоляции в собственных квартирах, государством были
При переселении всех разделили на единицы, каждой единице полагалось по индивидуальному хранилищу в 20 квадратов серых, обеззараженных, защищенных и предохранительных стен в длинных темно-серых корпусах. У каждого имелся свой вход в хранилище, чтобы никто ни с кем не пересекался и не контактировал. Эти корпуса тянулись длинными бесконечными вереницами длиннющих змей по чистому полю.
Все хранилища являли собой идентичный инженерный замысел со всем необходимым для начала новой охраняемой жизни. В каждом имелось: комната, маленькая кухня и ванная. Минимализм прослеживался во всем. Только то, что необходимо, а это для комнаты: кровать, шкаф, небольшой рабочий уголок со столом и монитором, прикроватный столик с лампой; для кухни: мини-холодильник, угловой гарнитур, совмещенный со столешницей-столом, на котором красовалась почти игрушечная микроволновка, один стул; для ванной: душевая кабина с навесной полкой, один крючок для полотенца и туалет. Казалось бы, нужно радоваться, что нас накрыл купол заботы, вовлеченности, сохранности. Построить такое в считанные дни, выделить для каждого свое хранилище, позаботиться об удобствах внутри. Я должна была почувствовать свою ценность, свою важность, нужность. Но, когда я вошла в новое жилище, только чувство безысходности накрыло меня с головой. Хранилище оказалось таким холодным, неуютным, безжизненным и одиноким, словно камера смертника в самой охраняемой тюрьме. Хотелось взять в ладони алой краски и каплями оросить эти пустые давящие стены, переставить в хаотичном порядке мебель, выкинуть все из ящиков на пол. Хранилище нуждалось в кусочке цвета, в частичке жизни, хотя бы в маленьком клочке прошлой реальности. Вот бы вытащить из кармана что-то цветное, живительное и пустить в эту пустыню безопасности. Но карманы оказались совершенно пусты.
Прошлась по хранилищу, пожала плечами, оглянулась. На белом прикроватной столике лежала небольшая «Инструкция» для использования Пространства. В принципе ничего нового, интернет у нас давно уже был. Но Пространство оказалось настолько масштабное, глобальное и безграничное, что изначально я просто терялась в нем, боялась его, старалась минимизировать наши контакты. Пространство– это была целая планета, новая дикая планета и новая нереальная жизнь.
К слову, при переселении никто не бунтовал, повсюду стояла гробовая стерильная тишина. Я и сама находилась в состоянии шока, прострации, нереальности всего происходящего.
Нас убедили, что это временно, только до поры, когда все беды мира пройдут над нами как какой-нибудь атлантический циклон. Но циклон не проходил, а все временное стало постоянным. Так бывает. Ко всему привыкаешь.
Прошлое же с каждым днем стирается из памяти. Остается то, что называется настоящим, а мысли все сильнее рвутся в будущее, покрывая песком и пылью то, что осталось позади.