Скотина

Городничий Степан

Убрал артефакт в карман. Штука очень серьезная, просто так ей светить нельзя. Только хотел присесть, закурить, как пришел вызов от дядюшки, не с того света, с этого:

— Борис, с тобой все хорошо, где ты?

— Дядя Петя, терпимо. Слышал шум, испугался и дал деру. Я в парке нашем, в чащобе спрятался в надежном месте.

— Хорошо, жив и славно. Нападение на нас. Пока держимся, за подмогой послали. Если хорошо укрылся — сиди до утра и не отсвечивай.

— Добро. Дядя Петя, нас последний разговор помните? Насчет изгнания из

рода. Я понимаю, что барона нет и у нас проблемы. Можно эту просьбу без него исполнить? Можно ускориться?

— Я подумаю, что можно сделать.

Пришлось резко разорвать связь. Интуиция подбросила с задницы и заставила двигаться дальше. Похлеще артефакта, что дергал за шею. Ох, грехи мои тяжки.

Мост впереди раскрылся в предрассветном тумане. Высокий, железный, будто вырезанный из стимпанковской сцены. На середине стояла женская фигурка в белом плаще. За перилами, обхватив ржавую балку. Не просто стояла, решалась, готовилась к последнему шагу…

Явление 22.

Фигурка была не одна. Мост перекрыт, в стороне народ толпился как на ярмарке. Звук не доносится, но видно, как все возбуждены и озадачены.

В принципе, светает. Можно и к людям выбираться. Если убийцы не пойманы — ушли давно. Кто остался преследовать — на людях достать сложнее.

Выбраться на насыпь оказалось той еще задачей. Первую часть прошел легко, ступеньки и поручень, на который можно наваливаться и отдыхать через шаг. Последние метры преодолел как благородный гордый лев — на четырех конечностях, толкая коробку перед собой. Точнее на пяти, пузо тоже волочилось по земле, мешая подъему. Зато помогло не съехать вниз, когда руки отказали. Поднялся, отряхнулся, встретился глазами с десятком опешивших людей. Не каждый день из-под моста фырчащий бегемот выбирается, в крови, грязи и еще не пойми в чем.

Вперед скакнул молодой сержант, лопоухий, стрижен ежиком. Звание по взгляду и прыти понял, знаки различия вообще не знакомы. Надо бы такой же прической обзавестись.

Полицейский вякнул, выпячивая грудь, и заслоняя гражданских, — Гражданин, предъявите ладонь для опознания. Косится, нервничает, что-то на боку лапает.

А я чего? Держи, мне не жалко. Око стоит, снимает, но больше не меня, а вообще всю делегацию, а через раз — фигурку в отдалении. Аж как-то не по себе, не я центр внимания.

Поменялся голос, ушла строгость и боевой задор, — Борис, Борис Антонович, Скотинин? Простите, ваше благородие, порядок такой.

Народ зашептался, пяток прилично одетых теток и десяток слуг, — Это, не может быть. Это Боря Скотинин.

— Скотинин?

— Да не может быть, это бомж какой-то пьяный обдолбанный.

— Не бывает бомжей таких габаритов, им есть нечего.

— Да, как

же? Чего это с ним?

— Точно он, Борис, он с моей дочкой учится. Учился. Вот к чему приводят неравные браки.

— А это при чем, как?

— Женился на простой торгашке, и вот, докатился.

На стадо теток я даже не взглянул, пошел на оцепление как на таран. Мухины вассальный род. Так что полное право имею. Заграждение моего напора не выдержало, то ли конфликтовать себе дороже, то ли вид у меня больно грозный. Расступились полицейские, сержант в спину бросил:

— Ваше благородие, не надобно, спрыгнет она. Вот представителя, переговорщика ждем-с.

Буркнул через плечо, — Вы бы не ждали-с, а делали что-то-с.

Мост ржавый, с виду надежный, но такому, как Боря, лучше бы не наступать. Лучшие времена видал — лет сто назад. Качается, гудит, ветерок прохладный поднялся.

Олеся, та самая, стояла за перилами и крепко держалась за пучок арматуры. Почти как на видео, только вживую еще более тощая и жалкая. Лицо зареванное, в разводах. Глаза, нос-пуговка, все красное и распухло.

— Здорово Лясяндра. Есть пожевать чего?

— Борис, Борис Антонович, вы? Откуда? Не подходите.

— Да я чего, просто спросить хотел, вот.

— Нет, нету ничего, совсем.

— Как нет? Плохо. Вот вафли у тебя классные. Объеденье. А ты чего прыгать собралась, а поесть ничего не взяла?

— Совсем ничего, ни крошки.

— Жаль, да. Разве на голодный желудок такие дела делаются? И чего мне делать теперь?

В голосе прорезались рыдания, — Я все равно прыгну! Не отговаривайте!

Любой самоубийца, особенно вот так, на краю, все равно до последнего ждет чуда.

— Да я чего, и не собирался. Просто кушать хочу.

— Нет у меня ничего, не знала. Вот смотрите, вот, девчонка закричала с надрывом.

Из плаща показалась рука, точнее культя. У девчонки не было левой кисти. Повязка аккуратная, видно, что все зажило. Кожа молодая, розовая. Неделю назад мы точно виделись, все на месте было. Значит что-то случилось, день-два назад руку потеряла, а лекарь залечил.

Помахала мне перед носом, балансируя на ржавой арматуре, — Не могу я так больше! Я без руки теперь. Зачем мне жить? Зачем? Как? Нет больше у меня милости. Нет. Не хочу мерзостью становится. Не стану.

Девочка в депрессии, горе переживает, понятно. Как правильно с теми, кто на подоконнике стоит разговаривать? Правила общие есть, главное — не обесценивать то, что потеряно, не давить. Каждый психолог мессией себя считает, свое рекомендует. Мир и любовь. Но это тема не простая — каждый случай уникален.

Я важно промямлил, — Все верно. Без руки жизни нет. Я бы даже не знаю, решился бы прыгнуть или нет. Я слабый, я бы не смог. А ты молодец, сильная. Потеря руки это все. Это смерть.

Стоп, «Я бы на твоем месте» нельзя говорить. Это ничего, кроме раздражения не вызовет, я же никогда на ее месте не был.