Скопец, сын Неба

Юрченко Сергей

Профосы вновь взваливают тяжелый брус на спину Иисуса, и он едва стоит на ногах. Крест соскальзывает с его плеча и опять падает. Центурион Корнелий критически оглядывает фигуру Иисуса и понимает, что этот истощенный человек не далеко унесет свое орудие казни. Он будет его ронять, падать сам, вновь подниматься и еле волочь ноги. Крестный ход затянется на долгое время. У Корнелия же есть приказ закончить казнь до заката.

– Возьмите крест сами, - приказывает он профосам.

Но эти развязные штатские наемники шепчутся между собой, и самаритянин Манная нагло заявляет:

– Мы не нанимались носить кресты за ублюдками.

Корнелий стискивает зубы. Попробовал бы солдат ему так ответить!

– Сами вы ублюдки!

Но

эти люди его не боятся. Им платит трибун Лисий. Пусть заплатит дополнительно. Центурион оборачивается к толпе за оцеплением и повелительно выкидывает руку вперед, указывая пальцем на одного их молодых мужчин, стоящих в первом ряду.

– Ты! Понесешь крест за царя!

Мужчина недоуменно озирается, но прежде чем он успевает возразить, два солдата выдергивают его из толпы, как репу с грядки. Одним махом они ставят его на дорогу, и профосы взваливают на него брус с перекладиной. Это некий Симон, паломник из ливийской Кирены, входящей в римскую провинцию Африка. Поднимаясь с колена, Иисус говорит ему:

– Я сожалею, друг, что тебе придется нести крест за меня.

Такое сочувствие со стороны еретика, которому до смерти осталось два шага, еще больше обескураживает Симона. Он волочит за собой орудие казни, думая лишь о том, что это самая необычная Пасха в его жизни. Корнелий взмахивает рукой, и возглавляемая им колонна в окружении шести конвойных начинает движение вдоль оцепления.

Иуда неподвижно смотрит вслед уходящему Иисусу. В эту минуту он принимает окончательное для себя решение. Он не пойдет на Голгофу и не станет смотреть на позорнейшую казнь того, кто стал ему ближе брата. Он направится на юго-восток от Иерусалима, на окраину долины Гинном, к месту Тофет, где царь Соломон воздвиг храм Молоху, а царь Иосия его уничтожил, посеяв там кости. С тех пор иудеи прозвали это место “землей крови” и обходят его стороной. Именно в это проклятое безлюдье уйдет Иуда. Там он взберется на скалу и бросится вниз. Он разобьет свое увечное, ничтожное тело о камни, его внутренности вывалятся на землю. Его отверженная, усталая душа навсегда умрет и выпустит из клетки Святой Дух. Не нужно ему человеческое погребение. Впереди только Царство Небесное! Радуйся, друг, жизнь кончается.

В одной из верхних бойниц северо-западной башни, где проходил допрос Иисуса, стоит Понтий Пилат и смотрит вниз. Ему видна площадь перед преторией, заполненная возбужденной толпой, купальня Вифезда, окруженная калеками и больными, вся северная окраина города с царскими пещерами, Гнафейским памятником и гробницей Елены, царицы абиаденской. Процессия уходит налево от него, на запад к Голгофе, которая с этой башни просматривается лишь как белое пятно за земляными и тростниковыми крышами ремесленного квартала. Толпа тянется вслед за крестным ходом. На месте лишь остается какой-то мужчина. Затем он поворачивается и, прихрамывая, уходит в противоположную сторону.

Стук обуви на каменной лестнице заставляет Пилата обернуться. На смотровую площадку выходит Прокула. Камергер несет за ней белого щенка.

– Вот ты где! - произносит она, подходит к бойнице и заглядывает вниз. - Простолюдины всюду одинаковы. Им хочется зрелищ, а лучшее зрелище - смерть. Ты все же приговорил этого мага?

– Он не маг. Лишь софист.

– И за это его казнят?

– У Каифы к нему свой счет. Мне пришлось пойти навстречу.

– И каков же вердикт?

– Crimen laesae majestatis.

– Он оскорбил величие цезаря?

– Они так утверждали.

– Ты им веришь?

– Я не верю ни одному их слову! Но эти люди поклянутся под присягой, что так и было. Их бог разрешает им любую клевету, если ему это нужно.

– Политика, - насмешливо произносит

Прокула.

Впрочем, ее уже совершенно не интересует судьба того узника. Его странные, больные глаза были каким-то наваждением. Пилат прав, во всем виноват здешний воздух. У них тут даже море стало мертвым. Она подзывает жестом раба и берет из его рук пушистый клубок.

– Ах, какой милый! Мой будущий страж и защитник.

Прокуратор смотрит на эти умилительные игры с вежливым отвращением.

– Теперь я понимаю цезаря Августа, который порицал моду на собак и кошек. Римские женщины должны отдавать свои материнские чувства детям, а не тратить их на домашних животных, - произносит он.

– Но ведь ты сам запретил мне взять с собой моих сыновей, - дразнит женщина его и словно нарочно целует щенка в нос. - Мои мальчики остались в Риме.

– Здесь не твое поместье в Байях. Здесь вражеская земля. Этот народ склонен к неповиновению, интригам и саботажу, - заявляет Пилат. - Я каждый день жду от них бунта. Твоим мальчикам лучше оставаться в Риме.

Он лукавит, скрывая под заботой о пасынках свою физиологическую неприязнь к этим аристократическим отпрыскам. Даже внук императора Тиберия провел несколько лет в суровых германских лесах, где и получил от солдат ласковое прозвище Калигула– Сапожок. Но прокуратор даже не заботится о правдоподобии. Происходит обычная супружеская сцена, в которой один лжет, а другой делает вид, что верит, поскольку правда неприятна для обоих. В данном случае правда заключается в том, что он терпеть не может сыновей Прокулы, а они ненавидят его. Через три года закончится прокураторский срок Пилата. Он передаст должность некоему Марцеллу и отправится в Галлию служить квестором. Там он уже будет командовать только деньгами, но не людьми. А еще через год к власти придет Гай Калигула. Сыновья Прокулы, такие же испорченные негодяи, как этот новый император, преуспеют при его дворе и затравят отчима до смерти. В своей былой бедности они будут винить не отца, промотавшего перед смертью все состояние, но своего плебея-отчима, который не дал им должного содержания и ложился в одну постель с их матерью. Однажды загнанный вояка зайдет в свой дом, ляжет в ванну и перережет себе вены.

А пока Прокула, продолжая играть с щенком, небрежно замечает:

– Похоже, ты сам очень хочешь их бунта.

– Возможно, - соглашается он. - Хороший урок пошел бы им на пользу. Они забыли Помпея Магнума и своего царька, который шел в его триумфе по Риму с веревкой на шее. Мне хватило бы моего легиона, чтобы вразумить этот город.

Женщина передает щенка камергеру и устремляется к выходу, всем своим видом показывая, что ей не интересны кровавые мечты мужа.

– Не забудь, скоро обед, - бросает она на ходу.
– Я не хочу ждать тебя за столом с твоим трибуном.

– Лисий - отличный солдат.

– Вот именно! Солдат!

Две пары башмаков дробно стучат по лестнице, теряясь в синкопе. Наступает тишина. Пилат возвращается к бойнице. Он нервно крутит на пальце всаднический перстень с именной печаткой в виде ромбовидного наконечника копья - пилатуса и смотрит на уходящую толпу. На лице его презрение и ненависть. Сверху эти люди видятся такими маленькими, что кажется: их можно раздавить одним римским башмаком.

Такое же презрение и ненависть испытывают в толпе к Иисусу. По вине этого человека произошла резня в Храме, а это доска с надписью на его груди позорит их всех. Процессия движется вдоль древней городской стены по пути, который Иисус уже проходил сегодня в конвое Каифы. На этот раз впереди идет центурион Тит Корнелий. Солнце за его спиной уже приближается к зениту. Время обретает для него ту же ценность, что и для Верховного жреца, который спешил вернуться в Храм. Солдаты были заранее накормлены обедом. К ужину они должны вернуться в крепость, а преступники - быть мертвы.