Склепы I
Шрифт:
– Тридцатиглавый Король? Это еще кто такой? – Барриор беспомощно посмотрел на Колцуну. Градус бреда все повышался.
– О, это великий король нашей расы. Его трон в глубине Подземелья сияет как маяк для всего крысиного рыцарства.
– Крысиное рыцарство! – ахнул Барриор.
– Проводник нам пригодится, – осторожно сказала цыганка.
Барриору стало плохо. Проводник… Зверь-оруженосец… Какой-то Тридцатиглавый Король… Крысиное рыцарство… Все это не укладывалось в его бедной голове. К тому же, никаким рыцарем он не был. Но ведь и крысе им никогда
– Да… я рыцарь, – медленно сказал он, пытаясь вспомнить полузабытые романы. – Принимаю твои услуги в качестве оруженосца. Будь верным и честным, заслужи своею отвагой… эм… честь вступления в славные ряды… крысиного паладинства.
– Добро, – лаконично ответил крыс.
– А как прикажешь называть тебя, отважный оруженосец? – поинтересовалась Колцуна.
– Ну… мне казалось, боевые прозвища должны давать товарищи по оружию, после совершения подвигов, поэтому… ну…
Колцуна внимательно посмотрела на внезапно засмущавшегося зверя.
– Не валяй дурака, ведь ты сам давно придумал, верно?
– Ну…
– Говори уже!
– … … … Разрушитель Миров.
Молчание.
– Что ты там верещал, когда я тебя схватил? – спросил Барриор. – «йииип», как-то так?
– Это мой боевой клич.
– Будешь Йипом.
– Йип Разрушитель Миров?
– Просто Йип.
– Йип Могучий Воитель Нижнего Яруса?
– Йип Крысобой, максимум.
– Годится.
***
Ноктич бездумно брел по деревне. Во время ходьбы все его мысли уходили в волокна мышц и сухожилий, чтобы они переставляли ноги. Шаги дерганые, рваные. Ненужные сейчас части тела болтаются как попало. Сам не осознавая, добрался до памятника. Остановился.
– …была бы до неба забота! – закончил Ноктич вслух мысль, начатую еще до начала передвижения, и посмотрел на статую.
Бессмысленное сочленение всевозможного мусора, хлам эпохи, которому попытались придать вид человека. Ненужный. Ветхий. Забытый. Символ космической печали, созданный из обломков никому не нужных святых и неизвестных героев. У его подножия желтели в безмолвной тоске бессмертники.
– Скучаешь, поди, вояка? Али тебе про сынка моего рассказать?
Пустой шлем, заброшенный на самую верхушку, выглядел заинтересованным.
– Сорванец был, озоровал, конечно, но степенно озоровал, не как другие… То мне чудно, что и он мертв, и я мертв, а все как-то не вместе мертвы, а наособицу, что непорядок. Ведаешь ли, что я души в нем не чаял? То-то. Грущу о нем сильно, брат статуя. А имя, оказывается, я позабыл, а теперь вот вспомнил. Звали его…
Статуя не перебивала, покорная чужому несчастью, и Ноктич, постепенно увлекаясь, наконец-то рассказал ей все. Все.
Приложение
Сказание о Тридцатиглавом Короле
Собрались однажды три десятка, да три мильона крыс и совет устроили: надоела им анархия и безвластие. Жрец им сказал: ищите царя, но не промеж вас, а за горами, за лесами, за равнинами.
Уловка 2. Сырой Угол.
Уловка 2.
Обитатели Сырого Угла – воры, мошенники, карточные шулеры, городская беднота – давно поняли, что надвигается какая-то беда. Зловещие кометы в ночном небе, шепчущиеся призраки на кладбище – это что, главное – не родила тетушка Шмун, исправно рожавшая до этого двадцать лет ежегодно. Выжившее потомство ее, народившееся от разных мужчин, росло как попало, как сорная трава; старшие воровали помаленьку, малолетки за неимением игрушек играли собственными фекалиями, а она смотрела за ними в томной полудреме усталого материнства.
– Тетушка Шмун нынче порожняя ходит – быть беде, – говорили те, кто поумнее и сокрушенно качали головами.
Вчерашняя буря и последующее нашествие крыс из Подземелья только подтвердили досужие домыслы.
– То ли еще будет, – говорили те, кто поумнее и с немым укором смотрели вслед проходящей по улице тетушке Шмун, словно она навлекла все эти беды на их головы своим неуместным воздержанием.
Сырой Угол запакостил кривыми домишками весь южный берег реки. В вечной тени Поганой Крепости, в вечных речных туманах, этот район тихо гнил и опухал от влаги, а дома здесь как будто слипались вместе в юродивом экстазе. Шторм разломал несколько особенно ветхих зданий, и все взрослое население Сырого Угла теперь с энтузиазмом копалось в руинах. Дети гомонили и носились с насаженными на палки крысиными трупиками в качестве игрушек: крысы сдохли всем скопом так же неожиданно, как и появились. Только один малец, лет, наверное, девяти, в оборванной одежде и необычайно высоком цилиндре (в отличие от прочей одежды, тот был начищен до блеска и благородно лоснился в утреннем свете) не обращал внимания на подобные глупости и целенаправленно шествовал по улице навстречу ему одному ведомым делам.
Фамилии своей он не знал по причине собственного сиротства, а поэтому назывался просто – Карасик. Ему повезло – внешность у него была, как у ангелочка: льняные кудри, большие голубые глаза, чистая белая кожа. Поэтому он зарабатывал на хлеб нанимаясь на похороны. Обычно он шел в процессии рядом с гробом незнакомого ему человека, причесанный, умытый, переодетый в чистое, держал в руках ветвь можжевельника и старательно ревел в три ручья. Заказчики оставались довольны. Все умилялись, глядя на этого малютку, а похороны приобретали вид благообразный и даже обнадеживающий: пусть тебя при жизни не любит никто и никогда не любил, но после смерти, глядите-ка, можно рассчитывать на достойные проводы.
– Карасик, – говорила ему обычно старшая сестра, – смотри, не страшней, когда вырастешь, а то тебя на похороны брать перестанут.
– Ничё, – сурово отвечал Карасик. – Если перестанут, пойду воровать. Слышала, Старый Жу поросенка на откорм купил? Когда вырасту, я его украду, как раз поспеет.
По пути мальчик не удержался и остановился поглазеть на суету вокруг поваленного здания. Жители Сырого Угла бодро растаскивали его останки ради укрепления собственных жилищ. Карасик избежал детской завороженности грязью и теперь с неодобрением смотрел на своих сверстников, которые в ней возились.