Скитники

Зиганшин Камиль Фарухшинович

Целый день продирался Корней сквозь неё, то и дело пригибаясь и разводя руками колючие лапы. Наконец тайга расступилась и выпустила путника на открытый простор: лесистое плато ступенчатыми уступами перешло в безлесное нагорье, окруженное лысоватыми горами. Редкие лиственницы, карликовые березы, чахлые кустики багульника только подчёркивали безжизненность пейзажа.

Пройдя за день нагорье и перевалив щуплый, лесистый, изогнутый дугой хребет, Корней спустился на гладкую, как скатерть, обширную холмистую равнину, покрытую ярко-зелёными травами. Всюду поблёскивают блюдца воды. Воды чёрной, маслянистой. На широком поле нашли приют и несколько больших озер. В ближнее, самое большое, втекала полноводная речушка.

"Буду держаться

русла - люди всегда селятся по берегам", - решил Корней и пошел по звериной тропе вниз по течению. И правда - на следующий день на возвышениях стали попадаться кострища, ямы, кучи песка вперемешку с галькой. Будь Корней знаком со старательским промыслом, он бы сразу смекнул, что здесь мыли золото. Выходит он угадал - люди где-то поблизости?!

До скитника донеслись необычные, шваркающие звуки и плеск воды. Бесшумно подкравшись, Корней увидел невысокого, широкого в кости, загорелого старика, с седой копной спутанных волос, покрывавших даже плечи, и разлохмаченной на всю грудь бородищей, в холщовых латанных, засаленных штанах, линялой рубахе. Мурлыча что-то под нос, усыпанный оранжевым крапом неистребимых веснушек, старик, держа корыто над водой, покачивал его круговыми движениями, одновременно понемногу сливая то, что в нем находилось. Скитник подошел ближе и, осторожно крякнув, поприветствовал:

– Бог в помочь, мил человек!

– Благодарствую любезный, коль не шутишь, - весело ответил корытник, ничуть не удивившись внезапному появлению Корнея.
– Не зря ворон встречь летел, вот и гости! Откель явился, ангел божий? Подобру ль, поздорову?

– Издалече, - ответил Корней и неопределенно махнул рукой.

– Ладно, паря, не темни. Ты верно из Варлаамовой общины будешь. Колодка твоя мне знакома. Никодимова порода.

Ошарашенный путник не знал, что и сказать. Безотчетно осенил себя крестным знамением, попятился.

– Да не пужайся. Знакомец я. Мужикам вашим, почитай, жизнью и волей обязан. До Бешеных порогов с ними хаживал.

Тут Корнею припомнился рассказ деда о шебутном, бесшабашном старателе, оставшемся на богатых россыпях золота Глухоманки.

– Уж не Лешак ли вы, дядя?

– Вот видишь, и ты меня знашь!
– обрадовался старик.
– Один мудрец говорил: "Свиделся раз - товарищ, свиделся два - приятель, свиделся три - друг". Так што я вашей братии теперича в друзья гожусь. Велика мать-тайга, однако ж тропы нет-нет да пересекаются.

Действительно, надо же такому случиться, чтобы свел Господь Вседержитель этих двоих, возможно единственных на сотни верст людей, на этом неприметном ручье. "Неспроста всё это", - невольно подумалось Корнею.

Старатель, словно читая его мысли, с явной радостью произнес:

– А ты ведь, голубчик, тута не случайно. Тебя мне Господь пожаловал. Дело есть. Подсобишь?

– Отчего ж не подсобить, дедушка, ежели дело богоугодное.

– Дело по твоим понятиям, пожалуй, и не совсем богоугодное, но управиться с ним может тока божий человек. А ты, сразу видать, душа непорочная, пред Богом чист, яко младенец, тебе все врата открыты. Так вот: обнаружил я тут недалече, в брошенном староверческом монастыре, тайник, но один остерегаюсь спускаться в него. Моего напарника, прости Господи грешника, давеча у входа враз завалило. Пока копал помёр сердешный. Но с тобой дело думаю сладится. Айда прям счас разведаем, штой-то тама схоронено.

Лешак повел на вершину холма, где в окружении громадных деревьев, стояла за стенами из дикого камня, монашья обитель - приземистое строение казарменного вида с узкими бойницами-прорезями окон. К нему примыкало несколько построек поменьше. Напротив них - часовня, а позади обложенные дерном ледники, кузня, сушильные навесы - вот и все хозяйство.

Зайдя в крепкий пристрой, Лешак взял кирку, загодя приготовленный факел и подвел Корнея к заваленному входу ведущему под монастырское строение. Расчистив проход, они помолились

и, запалив огонь, зашли под свод. Пройдя шесть-семь саженей упёрлись в каморку квадратной формы. Стены ее были выложены плитняком с прожилками льда между ними, на полу несколько пустых кованных сундуков. Старатель передал Корнею факел, а сам, долго не гадая, стал бить киркой по полу. После одного из ударов она чиркнула о металл. Сняли слой земли и, подняв лиственные плахи, увидели яму, в которой стояли четыре пузатых медных сосуда, похожих на самовар и три бочонка. Все они такие тяжёлые, что с трудом вытащили наверх. Открыли один из "пузачей". В нём лежала золотая, похоже, церковная утварь стародавних времен. Два других до верху заполнены золотым песком вперемежку с самородками, а четвёртый монетами, золотыми и серебряными вперемешку. Облитые воском бочонки вскрывать не стали. По весу итак было ясно, что не пустые.

– Не пойму во сне это аль наяву, - прошептал, обалдевший от восторга, старатель.
– Бери, бери паря, сколь хошь!

– Нам не можно чужого. Тем паче, что злато создано диаволом для растления душ. Через него многие слезы на земле льются, а душа, по завершению земного пути, в преисподней мучается .

– Это верно. Нет в нем счастья. Вот сколько уж лет бьюсь, бьюсь, мою, мою и что с того? В одном кармане клоп на аркане, а в другом блоха в кафтане. С Бешеных порогов, когда выбирался, с пуд рыжухи утопил... А сколь обманывали, грабили - не счесть. Видать, непутёвая у меня башка. От того Господь и не дает мне счастья. Вот у вас все строго по чести. По нерушимому порядку и твердым правилам живёте. Без обид трудитесь на общее благо. За то Он вам и помогает!

– Так отчего ж не бросите свой бедовый промысел?

– Што ты! Это ж дюже интересное, фартовое занятие! Чирей ему в ухо!

– Жаль мне вас, дедушка.

– А пошто жаль-то?

– Чудной вы и мозги у вас набекрень. Сами говорите, что злато счастья не приносит, а всю жизнь липнете к нему.

– Понимаешь, то вроде хвори, холера ей в дышло. Знаю, что бедовое дело, а совладать, бросить не могу. Темная сила в злате скрыта... Оно и вправду видать душу в ополон берёт, чирей ему в ухо!... Было время, баял в Рассею, на матёру землю в жилуху вернуться. Явиться в родную деревню одетым по-барски, в рессорном экипаже с тремя жеребцами и кучером, да устроить гульбу на всю округу. Штоб знали, што Лешак не пропащий человек и что душа у него щедрая!.. Землицы выкупить, зажить как все люди. Да, видать, уж не суждено. Злато не отпускает, приворожило насмерть... Чирей ему в ухо!

– Дядя Лешак, вы ведь тут, поди, всю округу излазили. Наверное, знаете, где какие поселения имеются?

– А тебе они пошто?

– Я ж не от скуки здесь брожу. По делу община послала. Одноверцев велено найти.

– Не знаю што и сказать?.. Есть скиты, да все, как и сей монастырь, пустынны. Людей ни в одном не встречал... Однако хватит паря язык о зубы попусту точить. Пошли в мои хоромы, попотчую. Тама и поговорим досыта.

– А злато как же?

– Апосля сам перенесу. Тута ни кто не тронет.

Они прошли к постройке, где прежде, по всей видимости, располагались трапезная со стряпушной. Посреди её громоздилась закопченная печь, на длинном столе красовался позеленелый от древности медный самовар, на полу стояла широкая скамья. Лешак снял самовар, перевернул над лоханкой, вытряс золу. Пока делал это говорил:

– Тута я и живу. Зимой прямо здеся на печи сплю, кости грею.

Затем залил в самовар воды. Медные бока сразу густо запотели, и мелкие капельки, сливаясь друг с другом, медленно скатываясь, стали падать на столешницу. Бросив в трубу, запалённый полыхающей лучиной, завиток бересты, Лешак набил ее доверху сухими шишками лиственниц. Пока закипал самовар, достал из еще теплой печи чугунок с душистой грибной похлебкой. Из ледника принес увесистую оленью лопатку, настрогал с промороженной мякоти аппетитные завитки .