Скитания
Шрифт:
Ремиш пользовался своим растущим влиянием, чтобы придать себе больший вес и во многих других отношениях. Один учитель, пожаловавшийся на плохую уборку кабинета химии, вскоре получил призывную повестку и был отправлен в пехоту на западный фронт. Гимназисты вначале радовались уходу учителя на фронт, так как недолюбливали его за излишнюю строгость. Однако потом горько пожалели об этом: он хоть и был строгим, но зато справедливым и мог что-то дать им по математике, физике и химии. Его преемник, доктор Холльман, отличался абсолютной безграмотностью. Никто не мог понять, как эта бездарь смогла получить докторскую степень. Половину его занятий составляли национал-социалистические тирады со странными
— Правда ли, господин оберштудиендиректор, что либерализм является прямой противоположностью национал-социализма?
Галль, сразу насторожившись, задавал встречный вопрос:
— Это, вероятно, сказал доктор Холльман? — и, чтобы спасти честь учебного заведения, вынужден был пускаться в пространные рассуждения о Веймарской республике и экономическом кризисе, занятости рабочих на строительстве автобанов, конъюнктуре рынка и концернах, руководимых лицами, «ответственными за четырехлетний план развития».
Наконец, к великой радости учеников, раздавался звонок — еще один урок латыни прошел без волнений.
При объяснении гиперболы Холльман задавал ее построение известным способом обратных засечек двух точек. Сухопутчики знали, что звукометристы в артиллерии действительно применяют этот метод, и рьяно его изучали. Будущих же летчиков этот метод не увлекал, их очень интересовала логарифмическая линейка, поскольку они уже видели в кинохронике, как командир с помощью подобного устройства вычисляет свой курс. Для сухопутчиков же, напротив, это было абсолютно безразлично. В задаче по геометрии решался вопрос, каким курсом должен идти миноносец, чтобы при попутном ветре дымовая завеса находилась от него на соответствующем расстоянии. «Морской союз» принялся за эту задачу с завидным рвением, а остальные гимназисты не решали ее и списали ответ во время перемены. Так как ученики занимались не регулярно, а от случая к случаю, Холльман в конце года не знал, как ему их аттестовать. Для простоты он принимал оценки, которые ставил им его предшественник. Один второгодник, который очень старался и на повторном году обучения хорошо успевал, получил, разумеется, снова «неудовлетворительно».
У доктора Холльмана были рыжеватые волосы и голубые глаза. Он считал себя эталоном человека нордического типа, но, к своему огорчению, немного не дотянул до среднего роста. Когда нужно было перечислять признаки высшей расы, гимназисты в первую очередь называли огромный рост и делали значительную паузу, прежде чем описать цвет глаз и волос. Холльмана это каждый раз доводило до отчаяния. А однажды Хельмут Коппельман из учебника истории времен Веймарской республики привел пример о том, что германские племена первоначально проживали на Кавказе. Это вызвало у Холльмана бурю негодования. Ведь только за одно такое заявление Хельмута можно было исключать из гимназии.
Хотя Галль знал о непригодности Холльмана к должности учителя, выступать против него он не решался. Холльман был партайгеноссе и, кроме того, зять влиятельного районного руководителя нацистской партии. За пять лет супружеской жизни он произвел на свет четверых детей и считался в этом смысле образцом национал-социалистического супруга. Его жена с гордостью носила орден материнства. Рука районного руководителя простиралась так далеко, что здоровый как бык Холльман был освобожден от воинской повинности и в годы войны смог оставаться в гимназии.
Английский и французский языки преподавал маленький лысый человечек с бородкой клином. Гимназисты прозвали его Моппелем. Он никогда не терял душевного равновесия и обладал такой солидностью, которой
Моппель не был нацистом. С неохотой произносил он в начале каждого урока предписанное приветствие, поднимая не полностью вверх правую руку с кривыми пальцами, и два слова приветствия звучали так невнятно, что сливались с ясно произносимым словом «садитесь».
Его манеры не изменились и с началом войны. Все учителя держались подтянуто, на военный лад. Моппель же оставался самим собой. От него отскакивали все внушения директора на этот счет.
В молодые годы Моппель много путешествовал по Англии и Франции. Иногда он рассказывал о своих странствиях, но гимназисты выказывали мало внимания его наблюдениям, обнаруживающим тонкий, мягкий юмор в восприятии стран и людей. Гимназисты жили в напряженное военное время, а Моппель оставался в мирном далеке. Он упорно вдалбливал в головы своих учеников сложные правила французской грамматики и исключения из них, полагая, что таким образом готовит ребят к практической жизни. На деле же они знали различные правила, но не умели ни перевести меню в ресторане, ни объясниться с французом. Тем не менее они очень тщательно отрабатывали французское произношение, что доставляло им хоть малое утешение в угнетающей скуке учебного материала.
Однажды на уроке заговорили о Лондонском порте. Это, разумеется, заинтересовало трех моряков. Они вызвались сделать пересказ. На якоре в порту всемирно известного города, рассказывали ребята, стояли крейсера, подводные лодки, эскадренные миноносцы и канонерки. Английское командование устроило грандиозный военно-морской парад, вероятно самый крупный со времен Нельсона. Моппель был беспомощен. Он не знал современного военно-морского флота. В заключение описания было сказано, что линкор пришвартовался недалеко от Тауэрского моста. Был ли это дредноут, хотел знать Моппель. Это название было заимствовано им из терминологии 1906 года и официально отменено 20 лет назад. Здесь произошел тот редкий случай, когда учитель сам должен был учиться у своих учеников. Моппель воспринял это благосклонно. С торжественно-серьезным видом он поставил в классный журнал всем трем морякам оценку «очень хорошо».
Многие предметы преподавал Калле. Его настоящее имя было доктор Хайнрих Шольц, но в школе он был больше известен под этим прозвищем, которое не особенно задевало его. Отец Шольца, много лет проработавший учителем в той же самой гимназии, также носил это прозвище. Двое сыновей Хайнриха учились в данном учебном заведении, и их, естественно, тоже называли Калле. Когда требовалось делать различие, то говорили «старый», «большой» и «маленький» Калле. Если кто-нибудь на гимназическом дворе громко кричал «Шольц», никто не отзывался на это обращение, а молодые люди только поворачивали головы.
Калле преподавал немецкий язык. Драмы Шиллера он заставлял читать по ролям. Длинные монологи он препарировал по частям, как труп при анатомировании. Боевые сцены из «Орлеанской девы» использовал для того, чтобы подробно объяснить различные приемы фехтования. Этим он удовлетворял вкусы учащихся, для которых военные занятия были ближе, чем литература. Очень строг Калле был при оценке сочинений. Он придерживался мнения, что латинские классики только испортили выразительность и стиль своего языка. Он не любил сложных предложений, как и шахматную игру по схеме. Каждый должен уметь выразить себя ясно и кратко. Класс честно старался следовать этому совету.