Скиф
Шрифт:
— Ты?..
Царица решительно вскинула голову, прерывая его возглас:
— Царь доверил мне последние часы стражи. Ступай!
Ни о чем больше не спрашивая, зябко кутаясь в плащ, Филипп поспешил исполнить ее приказание. Он не слыхал, как, оставшись наедине с узником, молодая царица подошла к Махару. Молча разомкнула оковы и так же безмолвно указала на приоткрытую дверь.
— Мать! — Махар упал перед ней на колени.
— Спеши! — Гипсикратия накинула на плечи царевича плащ дворцового стража. — Не ради тебя, ради него… Да не станет Митридат-Солнце детоубийцей!
Махар, уже
Несколько мгновений она постояла у тюремных ворот, подставив лицо свежему морскому ветру, потом, тихо улыбаясь, прошла мимо окаменевшей стражи в покои Филиппа. Филипп еще не спал. Увидя царицу, поспешно вскочил.
— Не твоя вина, — тихо промолвила Гипсикратия. — Наш царь не станет сыноубийцей!
Когда Митридат прислал за своим верным стратегом, у Филиппа побелело лицо и сердце забилось резкими толчками, но он все-таки твердо решил не подвергать Гипсикратию царскому гневу, принять всю вину на себя. Да насытятся Эвмениды муками! Невиновный в побеге Махара, он заслуживал, как ему казалось, тысячи казней своей прежней беспутной жизнью… Почему он не погиб рядом с Аридемом? Не защитил Фабиолу? Он слишком любил жизнь и слишком мало ценил тех, кто любил его… Теперь пришел час гнева, час торжества вечно благих дев Эвмеиид! Нет, не в насмешку, не из желания умилостивить грозных богинь дано им прозвание «благостные». Они благостны для виновного, потому что очищают его дух муками. Они даруют душе высшие блага — вечный покой и светлое сознание искупления.
Перешагнув порог царского покоя, Филипп низко склонился перед своим повелителем. Но гнева не было на лице старого Понтийца. Насмешливо прищурясь, он спросил:
— Проспал, герой? Ну, теперь и лови его сам! — И, обернувшись к стоявшей за его плечом Гипсикратии, добавил: — Не бойся! Я не казню твоего Геракла, если он не поймает моего вепря. — Он еще раз оглядел Филиппа. — Теперь я вижу: ты был достойным другом Аридема…
Филипп обрадованно понял: поймать Махара не обязательно, надо только найти царевича, поведать ему, что гнев отца уже утих. Пусть Махар пересидит где-нибудь в горной лощине несколько дней и явится сам с повинной. Если царевич не наделает новых безумств, он спасен…
Отряд скифских всадников вскачь несся по многоцветному степному раздолью. В вышине ни облачка, лишь вдали, будто сгрудившиеся тучи, синели горы… След беглеца вел к ущельям. Высокие округлые холмы сменили бескрайнюю степь. Их бока зеленели молодой травой, но из лощин еще тянуло свежестью. Длинные языки подтаявшего снега лежали у подножий горушек. На одной из них четкие следы — не барса, не медведя. След беглеца вел в горы, исчезая в траве, снова чернел в другой лощине… Филипп дал знать своим всадникам остановиться, а сам, спешившись, пошел по следам.
Вскоре потянуло дымком. Филипп взбежал на холм. На берегу горного ручья догорал небольшой костер. У затухшего пламени понуро сидел широкоплечий человек.
— Царевич! — радостно закричал Филипп.
Махар вскочил. Дико оглянулся. Увидев царского стража, махнул ему рукой, как
— Царевич! Добрые вести! Царь простил…
Но Махар, оскалясь, как загнанный зверь, продолжал стоять с мечом наготове. И вдруг он направил острие меча себе в живот.
— Глупец, о глупец! — хотел крикнуть Филипп, но было уже поздно.
III
Гибель Махара не укрепила народной любви к Митридату. Когда мрачный, скорбный царь проезжал по улицам, в толпе кричали:
— Сыноубийца!
Царская стража обнажала мечи. Толпа в страхе замирала. Митридат осаждал коня и простирал руку:
— Ради вас! — В жестоком голосе никто не слышал раскаянья.
Наследницей царства Боспорского была провозглашена дочь Фарнака Динамия. Двое младших сыновей Митридата жили в Синопе со своими матерями — еще подростки, дети нелюбимых жен, они были далеки от державных дел. Царевич Фарнак, второй сын от первой жены, после гибели брата бежал в Фанагорию.
— В детях не повезло, — вздыхал старый царь, — но зато боги вознаградят во внуках. Свет Армении, Артаваз — внук Солнца Понтийского, — приговаривал он, лаская Динамию. — Придет время, ты станешь Солнцем Тавриды и отдашь свое сердце Артавазу. Армения и Понтийское царство соединятся в моем потомстве!
Митридат осыпал дарами мать Динамии глупую Назик, но строго-настрого наказал ей не огорчать Гипсикратию: одно непочтительное слово, один нескромный намек — и дерзкая последует за отступником Махаром; она всегда должна помнить разницу между любимой, чтимой подругой и военной добычей…
Гипсикратия не хотела замечать очередного увлечения царя. Она не позволяла никому заикаться о благосклонности Митридата к его глупой красавице невестке.
— В своем милосердии царь жалеет несчастную и ее дитя, остальное — грязные сплетни, — обрывала она доносчиков. И едва слышно вздыхала, обращаясь к Филиппу: — Сходи за ним…
Филипп возвращался и докладывал, что царь обременен государственными заботами и просит госпожу беречь себя и спать спокойно.
— Я все равно не засну. — Гипсикратия грустно качала головой и молила: — Посиди со мной.
IV
Митридат медленно, в раздумье прохаживался по стене Акрополя. Внизу до самого горизонта искрилась и переливалась зыбь двух морей. Взор царя подолгу останавливался на парусах рыбачьих лодок. Они напоминали ему последнюю встречу с Олимпием.
— А старая щука понемногу глотает римских рыбешек, — наконец проговорил он, оглядываясь на Филиппа. — В этом году развернется решительный бой. Не римляне станут душить нас, а мы через Элладу вторгнемся на их землю. Сирия — арена предварительного боя. Ты отправишься к Анастизии.
— Да, Солнце, — рассеянно отозвался Филипп.
— Ты о чем-то другом думаешь? — Митридат шутливо ущипнул своего этера за щеку. — Стареешь, Амур, ух, и постарел же ты после плена!
— Мне осенью исполнится тридцать четыре года.