Скиф
Шрифт:
— Нас обманули, и потом… Не все ли равно? Рано или поздно… — Гарм минуту помолчал. — Я что-то надумал, владыка. — Он потрогал коралловую подвеску в ухе, нажал замочек и, сняв, протянул ее вождю пиратов. — Возьми на намять…
Олимпий недоуменно и горестно посмотрел на Гарма.
— Да хранит тебя Посейдон, что ты надумал?
— Вели, владыка, готовить биремы к бою. Крепите паруса. Придется нам погоняться за их триремами.
Широкие брови Олимпия взметнулись.
— Ты в уме?
— Да! — Гарм стоял твердо, по-моряцки широко расставив ноги. — Сделай, владыка, как
Старые гелиоты, прошедшие с Гармом долгий путь от сирийских каменоломен, вольных лесов Ливана, те, что бок о бок сражались с ним в отрядах Аридема, молча выслушали своего главаря и так же молча понесли в трюм своей красавицы биремы сухой хворост, покатили бочки со смолой. Гарм встал у руля. Береговой ветер надул поднятые паруса. Белые, тугие, они понесли гелиотов навстречу римской флотилии. Испуганными, изумленными взглядами провожали пираты смельчаков.
И вдруг столб огня вспыхнул над лазурью моря. Загорелась бирема Гарма. Огромной огненной птицей ринулась она на флотилию Куриона. Ветер кидал клочья пламени на триремы. Занимались тугие просмоленные канаты, паруса, снасти… Суетясь и выкрикивая проклятия, римляне бросились тушить занявшиеся суда. Другие, еще не пострадавшие, в ужасе стали уходить от мчавшегося на них живого факела, поворачивали триремы, ломали строй, сталкивались и врезывались в борта друг, друга.
Пылающий корабль направляла твердая рука. Рассыпая искры, он устремился на центр римской эскадры. А за ним огневеющим флагманом, разбросавшись широким веером, розовые от бликов пожара, помчались морские ласточки. Пираты с палуб забрасывали триремы амфорами с горючей зловонной смесью. Падая на палубу, амфоры разбивались, и в клубах удушающего дыма вставало пляшущее пламя.
Вырвавшись на простор открытого моря, пираты перехватывали поврежденные триремы и добивали их. Курион, рыдая, рвал опаленные кудри. Половина его кораблей лежала на дне. Пираты ликовали. Но это была их последняя победа…
IV
Двое юношей, владыка Парфии и его шурин, прохаживались по галерее, обвитой виноградными лозами.
— Будить мысль, поощрять труд, защищать родину от ига чужеземцев — вот три высокие цели правителя! — Артаваз остановился и с жаром прочертил руками воздух.
Невеселая скептическая усмешка на лине Фраата не поощряла к духовным излияниям. Пылкого, увлекающегося Артаваза часто раздражала вялость зятя, но сейчас, захваченный своими мыслями, он не замечал этого. Гонец прервал его речь.
— Ты? — Перед Артавазом стоял Филипп. — Письмо от Гипсикратии? — Он быстро пробежал первые строки и недружелюбно взглянул на гонца. — Почему она послала именно тебя? Не побоялась ради своего спасения подвергнуть лучшего друга… всем опасностям пути?
— У Митридата не осталось больше верных слуг. Читай до конца, — устало отозвался Филипп.
Артаваз углубился в чтение.
— Мама! — Он со стоном закрыл руками лицо. — Отец отравил ее! Не верю! Не верю! Нет, верю! Сердце говорило. Сердце говорило. Где Шушико? Брат, пойдем к ней! Гонец пусть следует за нами.
Узкая
Артаваз подбежал к сестре и упал перед нею на колени. Глухие клокочущие рыдания не давали ему говорить. Шушико прижала его голову к груди и испуганно посмотрела на мужа. Фраат положил руку на ее волосы.
— Царица Кассандра покинула нас.
— Отравили! — дико прокричал Артаваз. — Тигран!
— Неправда! — Шушико перевела глаза на Филиппа. — Как ты смеешь?! Кто тебя послал?!
— Подруга Митридата-Солнца.
— Не верю! Мой родной, это страшная ложь! Из зависти и честолюбия эта злая женщина ранит твою душу, хочет сделать тебя оружием своей мести. Не верю! Не верю!
— Вся Армения потрясена злодеянием Тиграна, — вмешался Филипп.
— Неправда, неправда! — Шушико крепче обхватила голову брата. — Не верю! Не верю! Родной мой! — По щекам ее покатились крупные слезы.
— Брат мой! Молю! Дай мне твоих воинов, — Артаваз вырвался из объятий сестры. — Сегодня отравили мою мать, завтра уничтожат Митридата, послезавтра царь Армении Тигран, да будет он проклят, укажет путь Помпею в твою столицу.
— Мы выступим, — медленно проговорил Фраат, — но путь наш будет долгим. Из Армении парфянские войска пойдут дальше. Мы дадим отпор Риму на всех путях.
— Любимый мой! — Шушико, рыдая, бросилась к мужу. — Артаваз лишился разума, не давай ему своих воинов!
— Блюди пристойность, — строго прервал Фраат, подавая ей покрывало, сброшенное в порыве отчаяния. — Завтра мы выступаем.
V
Фраат повел свои войска через горы. Перед встающими головокружительными теснинами мерк переход Ганнибала через Альпы, но это был обычный кратчайший путь парфян.
Отвесные черные стены пропастей, красно-бурые скалы, изумрудная, отороченная белой пеной вода горных потоков, бледно-голубые ледники, сливающиеся с бирюзово-зеленоватым небом, — все это в целом являло необыкновенную гамму красок. Густые спокойные тона переходили в тончайшие переливы оттенков. Ясные контуры ближайших гор подчеркивались призрачностью далеких вершин.
Иногда все войско исчезало в облаках, густых и влажных. Выйдя, долго отряхивали с войлочных плащей крупные капли, а подчас и иней.
Филипп изумлялся выносливости парфян. Они питались мясом без хлеба, на привалах пили полуподогретую талую воду: в заоблачной выси вода закипала чуть теплой, и таким кипятком нельзя было ошпарить даже сушеную конину.
Изнеженный, женственный Фраат делил все трудности похода, более того, держался так, словно он и его войска не балансировали постоянно над пропастями, а совершали увеселительную прогулку. Высокие каблучки, подведенные глаза, узорное женское покрывало, развевающееся за плечами по парфянскому обычаю, не скрывали, а как раз наоборот, еще сильнее подчеркивали мужество и выносливость молодого сухощавого царя Парфии.