Сказки для психов
Шрифт:
– У нас есть Олеся, - проговорила дама, водя мышкой по экрану, - но не Кириенко, а Кириленко.
– Ну, может, и так, какая, собственно, разница…
– … но лет ей не одиннадцать, а четыре, она только недавно поступила к нам из Дома ребенка номер два. Вы не ее имеете в виду?
… Вот и кто из нас кого за нос водит?
Мы с чиновницей из отдела опеки всю базу сирот области просмотрели: нет девочки такого возраста с такими именем и фамилией. Ну нет – хоть тресни!
Первая мысль у меня была простая, конечно: Олеся – беспризорница, мало ли их сейчас по стране шатается, про интернат приврала… но если это так, то
Мы встретились с Олесей через неделю в том же сквере. Уже темнело, собиралась гроза, и Олеся куталась в какую-то невыразимого цвета и фасона куртку. И молчала.
– Послушай, - сказала я ей как можно мягче, - я не собираюсь тебя ругать или еще что, но ты скажи мне правду. Ты кто? Ты правда живешь в этом интернате или все придумала? Откуда ты вообще?
– Ты откажешься от меня, если узнаешь, - едва слышно проговорила девочка, не поднимая головы. – Я не могу сказать.
Я вздохнула.
– Пойми, - попыталась призвать к разуму, хотя кого тут было призывать – испуганного ребенка? – Я не смогу оформить на тебя даже опекунство, если тебя по документам – нет. Понимаешь? Мы все должны сделать официально, иначе проблем потом не оберешься: и нас могут обвинить в похищении ребенка, и тебя в любой момент могут забрать. А вдруг ты сбежала и тебя где-то родители через милицию ищут?
Она помотала головой. Пряди темных волос полностью закрыли лицо.
– Ну тогда расскажи мне правду.
Олеся молчала.
– Как мы сможем жить вместе, - тихо сказала я, - если ты не доверяешь мне – уже сейчас? Как я смогу тебе доверять, если ты скрываешь от меня все?
– Я не скрываю…
– Тогда что же? Ты боишься? Боишься сказать правду?
– Да. Боюсь. Потому что тогда… тогда ты уйдешь от меня. Я буду не нужна тебе, как раньше не нужна была. И все.
Она сидела на старой скамейке, нелепая в своей куртейке, нескладная, грязными пальцами ковыряла обтянутые замызганными штанами коленки, и вся фигурка ее, ссутуленная, съеженная, казалась на фоне надвигающейся грозы черным росчерком, сплошной дырой отчаяния. Поднявшийся ветер лохматил грязные волосы, и казалось, туча своей дождевой тяжестью давила на ее узкие плечи.
Острая жалость к этой потерянной замарашке стиснула на мгновение мое сердце. Сжала тисками – и растаяла, уступив место жалости новой, жалости к своему, не чужому уже, ребенку.
– Послушай, - сказала я твердо, беря ее за руку. – Как бы ни было, чтобы ни случилось с этой бумажной волокитой – я тебя не оставлю.
Леся подняла голову…
И в первый раз улыбнулась мне.
И на миг проглянуло в этой девочке что-то невообразимо прекрасное, сильное, светлое – как первый солнечный луч после грозы, когда небо еще темное, но в разрыв туч уже выметнулся, как шпага, стремительный и беззаботный свет. Покой, радость бытия, готовность принять эту жизнь любой, какой бы она ни была, обещание счастья просто так и никто не уйдет обиженным, доверие и любовь. Та самая вечная, постоянная любовь, что дается каждому из нас при рождении, но которую так часто утрачиваем мы в погоне за призрачным счастьем. Свет неискаженного мира, ангельский взгляд – вот что было в этой улыбке. И я застыла на миг, пораженная, и закрыла глаза, потому что нельзя было вынести этот свет с чернотой в душе, со страхом и обидой, со всем нашим грузом, что таскаем мы за собой из одного года в другой, как мешок с гнилым
А когда открыла глаза, поняла, что рядом никого нет. Я лежу на сбившемся одеяле, на полу валяется подушка, на тумбочке возле кровати надрывно пищит будильник. И не было в моей жизни ни Олеси, ни ее кота, ни этого ясного, нездешнего покоя. И от этого мне хотелось заплакать. Но плакать не хотелось – только сохранить где-то в глубине ее улыбку и это свое признание: я тебя не оставлю.
…После обеда попросила приехать мама – у нее неожиданно завис и перестал реагировать ноутбук. А ноутбук для нее – лучший друг, способ и средство общения. Нет, у мамы до сих пор активная жизнь, клуб пенсионеров и куча друзей, но вторая такая же куча – в сети, и жизни без интернета она себе не представляет. Так что ехать нужно было срочно, и пусть весь мир подождет.
Впрочем, срочность моя была вознаграждена: прямо у маминого подъезда отирался небольшой рыжий котенок. Подросток еще, тощий, голенастый, но такая лукавая была у него мордочка, такое светилось озорство в желтых глазах, что видно было под лохматой шкуркой озорного мальчишку, что удрал с урока математики рыбу ловить… вот сейчас бросит дома портфель – и с удочками на берег. Я схватилась было за блокнот, но паразит удрал, едва заметив мой интерес к своей персоне. Правильно, а то еще настучу на пацана учителке, а он, похоже, соврал, что зуб разболелся.
Посмеиваясь, я зашла в подъезд, на ходу пряча блокнот в сумку. Ничего, мелкий, я тебя запомнила.
Мама, пока любимый ноутбук бастовал, затеяла разбор старых семейных фотографий. «Вот умру, выбросите все, что не нужно, а я их отсканирую и подпишу, кто есть где». Да-да, моя мама продвинутая пенсионерка, она и со сканером управляется, и со скайпом на ты, и от ноутбука уже не шарахается, как три года назад. И конечно, первым делом кормить, у меня ж дома еды никакой, одни кошки, муж да ребенок…
Пока закипал на плите старомодный любимый мамой чайник со свистком, я, присев на диван, рассматривала старые фотографии. Черно-белые, цветные, пожелтевшие… лица, жизни, судьбы… история. Вот молодая бабушка – черты ее едва угадываются в строгой красавице и широкополой шляпе и платье с оборками. Вот дед на велосипеде, вот маленькая я у него на коленях… Свои фотографии я рассматривать не люблю – нефотогенична, и никогда себе на них не нравлюсь, да и было бы на что смотреть.
– А вот погляди, - мама вытащила из груды еще один снимок, - вот про эту я и забыла, пока снова не нашла. Помнишь? Это ты еще в старой школе.
Я небрежно глянула на твердый лист с отломанным верхним краем и замерла. У старой яблони в школьном дворе стоит, ссутулившись, девочка. Темная растрепанная челка, стрижка «каре», настороженный взгляд исподлобья, взгляд собаки, ждущей, что вот-вот ударят. Рот приоткрыт, передние крупные зубы торчат, как лопаты. Затравленный звереныш, изгой в классе… вот эту кофту мне порвали мальчишки, она зашита на плече, снаружи незаметно, но как же я ее потом ненавидела. Меня травили пять лет, и спасибо лицею, в который я перешла после шестого класса – вытащил, вытянул, дал силу и уверенность, помог расправить плечи и понять, что я тоже человек и чего-то стою, пусть и белая ворона, но своя среди таких же ворон. Школу, в которой училась первые годы, я потом забыла и не вспоминала больше, как страшный сон.