Скажи мне, мама, до...

Гратт Георгий

И, звякнув стеклом, они стиснули стаканы.

— Ну, давай, рассказывай, черт, как воскрес-то? — оживился Николай Иванович. — Свалился, как кирпич на голову!

— Тебе откуда рассказывать, с самого начала? С того, как в Москве расстались в пятьдесят седьмом?

— Обойдется, — махнул рукой Николай Иванович. — Ты главное давай.

— Как знаешь, — пожал плечами Алик. — Только вряд ли поймешь чего.

Он ухватил головку лука, макнул в соль, смачно хрустнул и, рассеянно отвернувшись в сторону, процедил:

— Ты уж прости,

Коль, но не умирал я вовсе. Так получилось. В общем, не я был на той фотографии.

Николай Иванович чуть не подпрыгнул от этого нового известия.

— Что значит — не ты?! А кто же? Брат твой, что ли? Да у тебя и братьев-то никогда не было!

— Он больше, чем брат, он — двойник, — как-то тяжело вздохнул Алик.

— Какой такой к черту двойник?! Ты чего? Ты президент, что ли?

— Я ж говорил, не поймешь, — опять вздохнул Алик. — Сначала надо было рассказывать.

— И потом, откуда у него моя открытка в кармане? — не слушал его Николай Иванович. — Я разве с ним переписывался?

— Я сам ее туда положил, — мрачно признался Алик.

— Зачем?! — изумился Николай Иванович и вдруг обмер от страшной догадки: — Так это ты его и убил, что ли?

— Дурак ты, Колька, ей-богу! Хотя я сам виноват, конечно, не надо было тебя слушать. Его просто перехватили, понимаешь? Он меня предупредить шел.

— Ладно, — согласился Николай Иванович, — твоя взяла! Давай по порядку. Только плесни сперва — в горле пересохло.

Они неожиданно и неловко замолчали, каждый по-своему переживая ситуацию. Один — оттого, что надлежало ему рассказать, другой — оттого, что предстояло услышать. В любой дружбе, сколь бы давней она ни была, наступает минута такого молчания.

— Помнишь того типа, морячка, что увязался тогда за нами в Москве? — начал свой рассказ Алик.

Николай Иванович оценил корректность друга, но сам, тем не менее, не сдержался:

— Ты же, говоришь, слышал наш с Женькой разговор, мог бы и не спрашивать, — с затаенной обидой произнес он.

— Ну да, ну да, извини, — согласился Алик. — Конечно. Так вот, через год он в Мурманске объявился. Кэп наш меня выкликнул, говорит: дуй в ленинку на собрание. А там уже человек пятнадцать собралось, и этот во главе сидит.

— Черный полковник?

— Во-во! — кивнул Алик и усмехнулся. — Полковник.

— А как, кстати, его фамилия?

— Пантелеев его фамилия. Только думается мне — она не настоящая.

— Почему? — удивился Николай Иванович.

— После поймешь, ты слушай. Ну и говорит: так, мол, и так, собрал я вас, товарищи курсанты, чтобы предложить интересную работу. Какую — рассказывать не стал, а все ходил вокруг да около. Тут, мол, вам и разведка, и рукопашный бой, и заграница, и пальмы, и все такое прочее.

— А почему он именно вас выбрал?

Алик на минуту задумался, собрав к переносью морщины.

— Ты знаешь, я и сам в этом дерьме не раз копался. Позже, конечно, — сначала-то не до того было. Как ты считаешь, какой

у меня тип лица? — неожиданно спросил он.

— Ну… восточный, наверное, — замялся Николай Иванович, — если по разрезу глаз судить.

— Так вот, мы там все такие подобрались. С Кавказа, из Средней Азии. Он нас по внешности выбирал, понимаешь?

— Понятно. Только непонятно — зачем? А тебя-то он узнал, кстати?

— Разумеется, узнал. Память у него феноменальная. Короче — я согласился. Да чего там — все согласились. Сам помнишь, какой тогда настрой был, — впереди паровоза бежали.

Николай Иванович согласно кивнул — время действительно было веселое.

— В общем, дали нам доучиться курс, сходили мы в каботажное плаванье на практику, а осенью уже совсем в другом месте оказались. Там-то и началось! Учили всему: подводным работам, взрывотехнике, прослушке. Ориентированию учили, выживанию. Учили языкам: фарси, суахили, свази… Вождению любой техники, прыжкам с парашютом, подделке документов, вскрытию сейфов, криптографии… Легче сказать, чему не учили.

— Боевым искусствам… — подхватил Николай Иванович.

— Не совсем так. Без того театра, что в кино показывают. Учили убивать просто и эффективно, с оружием и без — голыми руками.

— И приходилось?

— Не спрашивай лучше, и так тошно, — отмахнулся Алик.

— Слушай, ну ладно все прочее — а языки-то вам зачем? Тем более, такие экзотические?

— А ты забыл, что в те годы творилось? Особенно в Африке, да и в Азии тоже? Народно-освободительные войны повсюду, революции — полмира огнем полыхало! А ты подумал, нас для своих готовили? Своих-то к тем годам приручили давно — еще маршал-отец постарался.

— Ну, и?..

— Ну и вот, два года нас с землей ровняли — головы не приподнять, а после работа началась. Погрузили в подлодку — и месяц без всплытия. Только ночью пару раз давали воздухом подышать: звезды… океан светится… А после выгрузили на десантные лодки — и к берегу. И вот они, твои пальмы!

— А что хоть за страна-то была?

— История о сем умалчивает, — как-то грустно улыбнулся Алик и покосился на друга. — Ладно, старик, без обид! Я ведь подписку давал, между прочим. Да нам и самим тогда ничего не объяснили. Мы уж после узнали из газет, так… сопоставили кое-какие данные.

— И что же, вот так вот, в форме?

— В какой форме, ты что! Нас ихние тряпки приучали носить. Увидел бы — нипочем не узнал! Какой-нибудь бедуин или марокканец: в поясе монеты зашиты, на роже медики дрянь какую-то привили вроде экземы — и вперед! К победе социализма в общем. Никаких тебе документов, имен — одни клички.

— Но ведь писали о советниках, об инструкторах…

— Это то, что на поверхности, что и так все знали. А то был фронт — невидимый, на нем все и держалось. Ну, и не без местных, разумеется. Их кого деньгами прикупали, кого еще чем. Кого и покупать было не надо, вроде того же Че Гевары или Патриса Лумумбы.