Скандал
Шрифт:
Просто удивительно, с какой легкостью она променяла свою большую удобную комнату на эту грязную конюшню. Это невероятно, но все правила, которым она подчинялась днем, сейчас казались такими нелепыми и бессмысленными. Kонечно, она уже много раз твердила себе, что должна одуматься, должна прекратить это безумие. Там, в Париже, ей иногда казалось, что ее страсть угасла, что мимолетное увлечение осталось позади. Она пыталась убедить себя, что она настоящая леди, что ей надлежит веста себя, как подобает девушке из высшего общества. Но едва увидев его, она поняла, что все ее благочестивые планы рушатся
У нее не выходили из памяти слова, произнесенные матерью на сегодняшнем балу. Единственное, чего у нас нет, – это времени. Словно тревожное пророчество, эти слова черным облаком висели над головой Элизабет даже сейчас, когда она осталась наедине с любимым.
– Тебя не было так долго, – тихо сказал Вилл и печально покачал головой.
Элизабет постаралась отогнать странное наваждение, вызванное материнскими словами, но это оказалось непросто.
– Сегодня я стоял на улице и ждал, когда закончится бал. Я понятия не имел, что ты там делаешь, с кем танцуешь, кто прикасается к тебе, кто… – Вилл посмотрел прямо на нее и не мог больше вымолвить ни слова.
Одна из лошадей зашевелилась, переступая копытами по сену, и мягко заржала.
– Вилл, пойми: я не могла не поехать па бал, – Она беспомощно заморгала, пытаясь не разреветься. Она не понимала, почему они спорят из-за вещей, которые она не могла изменить, которые от нее не зависели. Тем более они так давно не виделись! В конце концов, разве она не рисковала, пробираясь к нему темной ночью? Разве не мог он просто любить ее здесь и сейчас, пока им позволяет время?
– Я здесь, Вилл. Посмотри на меня, я здесь, – сказала она мягко, шагая вперед. – И я люблю тебя…
Она улыбалась сквозь слезы и чувствовала, что лишь эти слова сейчас имеют для нее значение.
– Я все представлял себе, как ты там, внутри, танцуешь с разными мужчинами, – Вилл стиснул деревянную перекладину сеновала и затем продолжил: – Эти Генри Шунмейкеры в костюмах за сотню долларов и с огромными шикарными особняками…
Элизабет дошла до лестницы и поднялась на две ступени. Грубые деревянные перекладины царапали ее изнеженные холеные руки, но сейчас она об этом не думала. Девушка не отрывала глаз от Вилла и появляющейся на его губах улыбки.
– Генри Шунмейкер? Этот самовлюбленный вздорный тип? Ты, должно быть, шутишь, – она не смогла удержаться от смеха, похожего на чистый звон колокольчика.
Она желала сейчас лишь одного: обнять Вилла, прижаться к нему, успокоить его. Как ей хотелось, чтобы он верил ей! Элизабет не помнила точно, когда ее детская привязанность переросла во взрослую любовь, но то, что толкнуло ее к Виллу, до сих пор жило в ней. Она никогда не встречала никого, кто был бы лучше и достойнее Вилла. Он был добрым, живым, настоящим. Иногда его благочестивость переходила разумные границы, но Элизабет знала, как его отвлечь. Она посмотрела на него, обессилевшего от
Вилл опустил глаза и снова заправил волосы за уши. Затем приподнял голову и посмотрел на Элизабет долгим пристальным взглядом.
– Лиззи, ты надо мной смеешься?
– Нисколько, – тихо ответила она, поднимаясь еще на одну перекладину.
Вилл встал и, поскрипывая поношенными кожаными ботинками, подошел к лестнице. Он наклонился и подтянул девушку к себе, так, что она оказалась в его объятиях. От него пахло лошадьми, потом и дешевым мылом – запах, который она знала и любила.
– Я так счастлив, что ты вернулась, – прошептал он, уткнувшись ей в шею.
Элизабет закрыла глаза и ничего не ответила. Эти моменты были столь редкими, такими волшебными и хрупкими… Раньше она и не подозревала, как тосковала по ним.
– Как прошел вечер? – спросил Вилл низким голосом, опуская девушку на мягкий деревянный пол, – Чинно или весело?
Она спрятала лицо у него на груди и попыталась вспомнить бал, но в памяти всплыли одни лишь угрожающие слова матери, ее странные поступки и пронзительные взгляды, которыми та в изобилии одаривала дочь. Элизабет помолчала и, наконец, ответила:
– Скучно.
Нежно улыбнувшись, она посмотрела на крупные красивые черты его лица. В эти минуты ей отчаянно хотелось стереть из памяти тот вечер, забыть, кем она была, забыть все навязанные ей роли и обязательства. Она пришла сюда по собственному желанию, поступившись своими принципами и рискуя быть замеченной, чтобы несколько часов провести рядом с ним.
– Я все время думала о тебе. Давай мы больше никогда не будем говорить об этих дурацких вечеринках!
Он улыбнулся и бережно уложил ее на пружинный матрац, расположенный в углу сеновала, под деревянными балками, на которых сушилась одежда. Элизабет развязала кимоно. Вилл наклонился, держа ее лицо в своих больших ладонях и покрывая легкими поцелуями.
– Думаю, вы действительно любите меня, мисс Холланд, – прошептал он.
Нежные лучи рассветного солнца пробивались сквозь маленькое окошко. Пьянящее чувство блаженства разливалось по всему телу Элизабет, но где-то внутри ее терзала мысль о том, что она ведет себя неподобающе. Она уже так давно не спала в собственной постели, а уже утро, и если кто-нибудь обнаружит ее отсутствие…
– О чем ты думаешь? – прошептал Вилл, приподнимаясь на локоть.
– Ненавижу этот вопрос, – ответила она, потому что вновь думала о предостережении матери и о том, что пробуждение в теплых объятиях Вилла было так непохоже на ее привычную осторожность. Она села и выглянула из окошка в сад.
– Мне нужно идти, – она и сама слышала неуверенность в собственном голосе.
– Почему? – Рука Вилла скользнула под кимоно и устроилась на ее груди.
Ее сердце билось под его ладонью, и она вдруг поняла, как же бешено оно колотится. Каждое мгновение, проведенное здесь, заставляло ее все сильнее беспокоиться о том, что происходило в доме. Лина, должно быть, скоро придет с горячим шоколадом и ледяной водой и обнаружит пустую кровать. Элизабет заставила себя быстро поцеловать Вилла в мягкие губы и вырвалась из его крепких объятий.