Скала альбатросов

Альберони Роза Джанетта

— Вы христианка, маркиза. Если такова воля Божия, нужно принять ее. Но Господь пожелал открыть людям, что их страдания значимы и ценны. Господь сам захотел воплотиться в человека, дабы показать нам, что жизнь человеческая и страдания человека достойны Бога. Мы не вправе судить деяния Господа.

— Выходит, жалобы бесполезны, вы это хотите сказать, падре?

— Маркиза, прошу вас, не мучайте себя. Это всего лишь краткий миг уныния. Завтра утром посмеетесь над своими печалями.

— Хотите избавиться от меня? Отправить в постель и вернуться к

заботам об Арианне, своей большой любви? — Маркиза подиялась. — Проводите меня в сад, — попросила она.

Он подошел к ней, взволнованный ее последними словами, и почтительно подал руку. Свет, падавший из окон зала, в котором горели сотни свечей, выхватывал из тьмы ближайшие деревья сада. Полосы света перемежались с пятнами темноты, и священник заметил кое-где в тени обнявшиеся парочки. Маркиза, несомненно, тоже видела их, и ему показалось, будто она теснее прижалась к нему.

В конце аллеи маркиза остановилась, продолжая опираться на его руку.

— Отчего вы не захотели переехать сюда? — спросила она.

Он с грустью взглянул на нее. Конечно, здесь, в палаццо, ему жилось бы куда лучше, удобнее, и светское общество оказалось бы ближе. Но его смущала мысль об опасных отношениях, какие могли сложиться у него со столь властной женщиной.

— Я и так всегда к вашим услугам, маркиза, в любое время дня и ночи.

— Мне бы хотелось быть ближе к вам.

Маркиза опустила голову ему на плечо — чисто женский жест, беззащитный, доверчивый. Он ощутил тепло ее мягкого тела. И вдруг почувствовал влечение к ней. В конце концов он ведь мужчина, а эта женщина так откровенно соблазняет его! Падре постарался отстраниться от нее.

— Не надо, останьтесь, — шепнула она, заметив его движение. — Я была сегодня искренна с вами, призналась в своей любви к вам. Понимаю, что вы отвергаете меня, я не нравлюсь вам и вы не испытываете ко мне никаких чувств…

Падре хотел было ответить: нет, она ошибается, но не успел.

— Презираете меня, верно? — спросила она, глядя ему прямо в глаза.

— Маркиза, я вовсе не презираю вас, вы это прекрасно знаете, я…

Она прижалась к нему всем телом. Священник почувствовал прикосновение ее бедер, ее живота, увидел ее пышную грудь в низком вырезе лифа. Маркиза прильнула к нему так близко, что ее губы едва не касались его губ. Она смежила веки и замерла. Прошло несколько бесконечных секунд. И тогда она в бешенстве оттолкнула его. Она походила на разъяренную тигрицу.

— Но вы же пятнадцать лет провели на этих несчастных скалах! Не могли же вы совсем забыть Неаполь, жизнь, которую вели в столице… Вы не можете довольствоваться обществом крестьян, рыбаков и старых колдуний. Я открываю вам свои объятия. И не вздумайте сказать, будто отвергаете меня только из верности сану. Тут что-то другое. Может, это ваша гордыня, желание отомстить мне за все, чем обидели вас другие, и я ошиблась, унижаясь перед вами?.. Нет, вы никого не любите. Ни меня, ни свою Арианну, никого на свете. Даже Бога!

Последние слова маркизы ударили падре, словно хлыст.

Ошеломленный, он прошептал:

— Я вас прощаю, маркиза. Да простит вас Бог!

Священник покинул сад с гневом в сердце. Но злость постепенно улеглась, обратившись в печаль. Он ощутил горечь отчаянного одиночества. Пятнадцать лет в изгнании! Пятнадцать лет уединения… Уступи он сейчас женщине, старавшейся соблазнить его, он стал бы ее игрушкой для забавы, ее рабом. Нет, маркиза не любила его. Ей нужен был самец. И она выбрала его лишь потому, что он не представлял для нее никакой опасности. Она хотела сделать его еще послушнее, чем прежде. И ревновала к Арианне. В ее словах явно сквозило это чувство. Мужчины ненавидят, заключил он, а женщины — ревнуют.

Он много страдал, порой даже отчаивался. Но всякий раз ему удавалось найти утешение, забывать о себе, о своей несчастной участи — стоило только окунуться в необъятность Вселенной, слиться с миром, ощутить себя частицей неведомого, которым движет лишь воля Господа.

Все неприятности происходят от нашей гордыни, внушал он себе, от того, ставим ли мы себя в центр мироздания или нет. Ведь мы всего лишь тени мысли, мелькнувшей у Бога. Господь пожелал создать всех, в том числе и его, как сотворил вот это растение, этот лист, по непостижимой для человека причине.

Священник обратил лицо к звездному небу. Мириады светил всегда восхищали его, заставляли ощутить свое бесконечное ничтожество и непостижимость деяний Создателя. Наверное, он действительно любит Арианну. И эта любовь разрывает его сердце. С одной стороны, он обожает ее как свое дитя, с другой — внезапно обнаружив, что она стала взрослой девушкой, испытывает к ней чувственное влечение.

— Господи, — взмолился падре, — просвети меня! Внеси ясность в мой разум и мою душу! И если существует во мне чувственное влечение к ней, погаси его и оставь место для одной лишь отцовской любви. Я изнемог. Господи, смилуйся надо мной!

И тут он увидел падающую звезду. Яркую, тонкую линию, начертанную на небосводе неведомой, неземной рукой. Полоска тянулась с запада на восток, туда, где должна была зардеться заря. Он понимал, что падающая звезда — всего лишь метеоритный осколок, летящий на землю. Но сердце его все равно встрепенулось.

«Загадай желание!» — говорила ему в детстве мать при виде падающей звезды.

А он как раз задумал: «Дай мне. Господи, мира, просвети мой разум и мою душу».

* * *

Вернувшись в охотничий домик, который предоставила им маркиза, падре заметил полоску света под дверью комнаты Арианны. Он постучал и вошел. Девушка сидела на кровати и плакала.

— Дорогая, сокровище мое, что с тобой? — спросил он, садясь рядом с нею на край кровати. — Возьми мой платок, утри слезы, будь умницей.

Девушка послушно утерла слезы.

— Ты даже не сняла свое нарядное платье, неужто так и сидишь тут с полуночи?

— Да, падре.

— А где Марта?

— Я сказала, что ложусь спать, и она ушла.