Сижу на нарах...

Горбовский Глеб Яковлевич

и пью несмело, украдкой – боком,

косясь на двери огромной кухни…

В квартире дрыхнут. Никто не ухнет,

никто не влезет спросонья в душу.

…Я долго строил.

Теперь я рушу!

Я строил песни, шкафы и семьи.

Был уважаем… весьма не всеми.

Любил улыбки. Сам улыбался.

Все строил домик, а он ломался.

Вот говорят мне, что нездоров я.

А я-то знаю, что водка – с кровью,

а не томаты… Ох, не томаты!

Здесь помидоры

не виноваты.

1969

«Напишу роман огромный…»

А. Битову

Напишу роман огромный,

многотомный дом-роман.

Назову его нескромно,

скажем, – «Ложь».

Или – «Обман».

Будут в нем козявки-люди

драться, верить, пить вино.

Будет в нем рассказ о плуте.

Будет он, она, оно…

Будет пламенной идея

под названием – «Тщета».

Вот опомнюсь и затею –

настрочу томов полста.

Сам себе куплю в подарок

домик с бабушкой в окне.

А остатки гонорара

не пропью – снесу жене.

1969

«Под собой не чуя ног…»

Под собой не чуя ног,

поздней осенью, во мраке

я набрел на огонек,

что мерцал в пустом бараке.

Расползлись его жильцы

кто куда по бездорожью,

разошлись во все концы,

положась на волю Божью.

И лишь некая душа –

запропавшая без вести,

продолжала, не спеша,

проживать на прежнем месте.

Зажигала свет в окне,

ветер слушала вполслуха…

И блуждали по стене

тень и свет живого духа.

1992

«Иметь избу… Или – избушку…»

Иметь избу… Или – избушку.

Иль, на худой конец, – шалаш.

У входа – маленькую пушку

для повергания в мандраж.

В углу – бутыль вина… Бутылку.

Или – хотя бы – пузырек.

Прибереги свою ухмылку,

мой хищный критик, мой хорек.

А на полу избы… избенки,

или – на травке шалаша,

пускай лежит в своей пеленке

новорожденная душа.

И долго жить… До смерти друга,

что будет рядом, возле, здесь…

А если одолеет скука,

то про запас чернила есть.

1970-е

Из книги «Пивная пена»

«Завихряются машины…»

Завихряются машины,

как железная струя.

Мы еще с тобою живы,

оболочечка моя!

Навались, душа,

на посох.

Что там светит впереди?

В рай напрашиваться поздно.

В райсобес – не по пути.

Значит – в ад, точнее – в зелье,

в круг дрянных, зато – родных!

А отсюда и веселье,

что шокирует иных!

1960–1991

«Утро. Полумрак. Полурассвет…»

Утро. Полумрак. Полурассвет.

Завтра – будет.

Будущего – нет.

Ноги загрустили. Руки сникли.

Уши к полумузыке привыкли.

Вот и полумрак полуиссяк.

Головой с размаху – о косяк!

Чтобы, значит, мозги набекрень.

Утро. Полусумрак, полутень.

Как кистень – под головой кулак.

Время просыпаться.

Ан – никак.

1991

«Среди деревьев возле дачи…»

Среди деревьев возле дачи

одно вело себя иначе,

чем остальные дерева:

оно… скрипело! Чуть, едва.

Оно стенало, как от боли,

как бы желая лучшей доли.

И, затаясь в своем углу,

тот скрип терпел я, как иглу,

входящую в мой мозг унылый…

Но вот на днях собрался с силой,

схватил топор! И – смерть сосне.

Но скрип остался. Там, во мне.

1992

«По перрону ходят люди…»

По перрону ходят люди,

ждут отправки кто куда.

Рядом в каменной посуде

«Кипяченая вода».

Пожелайте, воробьишки,

мне ни пуха, ни пера.

Пассажиры точат книжки,

как жуки… Стоит жара.

И шибает из вагона всем,

чем пахнет человек.

Вот пакетик от бекона

на путях окончил век,

вот неясная старушка

помочилась между шпал…

Вот земля – моя подушка,

на которой я поспал.

1963

«В человеке вспыхнула тревога…»

В человеке вспыхнула тревога:

из газет узнал, что нету – Бога!

Причесался. Вышел за ворота.

Глядь! – из-за угла хромает кто-то.

Поравнялись. Щелкнули зубами.

«Значит, нет Всевышнего над нами?»

Так они подумали – с испуга.

И слегка обидели друг друга.

1969–1981

«Два бандита смиренно сидели в пивной…»

Два бандита смиренно сидели в пивной

после темной и мокрой работы ночной.

Разгрызая зубами соленый сухарь,

чернобровый сказал убежденно: «Фонарь!»

Отхлебнув свое пиво, и мрачен, и зол,