Сижу на нарах...

Горбовский Глеб Яковлевич

«Кому повем…»

Хожу по престижным квартирам,

вино вымогаю – не хлеб.

Приветствую вас, командиры,

владыки алкашных судеб!

Меня ли к столу зазывают, –

дымится оранжевый борщ…

О, праздничный хруст караваев,

свинины вершковая мощь.

Как вкусно. Как стыдно-обидно.

Но рюмку нальют, и – плевать!

И совесть – с отрыжкою сытной –

как девка, пошла танцевать.

Но

кто… невесомость поднимет?

Незримость печали узрит?

Кто выхватит сердце – не имя, –

пока это сердце горит?

1961

Стихи, написанные в ресторане «Корюшка»

Г. В. Мельникову

Сидим, тяжелые, с тобой.

Тебе – шестьсот.

Мне – три по триста.

Я – от рождения тупой.

Ты – сын расстриги-коммуниста.

Учти, никто нас не поймет.

Тебя во сне обнимет скука.

Меня положит брат в комод

и до утра забудет, сука.

Нам станет плохо.

По весне –

о нас сболтнут: уплыли, вроде, –

по ватерлинию – в вине.

Причем, один из двух – в комоде.

1964

С получки

Пьяные бабы множат морщины.

Пьяные ползают черви-мужчины.

Пьяные руки не цепки, но липки.

Пьяные с губ облезают улыбки.

Пьяные ноги дубасят в настилы.

Пьяные зубы скрежещут, как пилы.

Все позабыто, сбыто, пропито.

Пили, как лошади из корыта.

Били копытами в землю и в небо!

Не было Пушкина! Не было, не было..

1958, Сахалин

«Русским словом – по морде…»

Русским словом – по морде,

по болванке лица!

По земле еще бродит

шепоток подлеца.

Ржавой бритвой – не рифмой,

утюгом-матюгом!

О, цензурные рифы,

мне ваш скрежет знаком.

В этот тошный, кромешный

век-поток, век-итог

кто мне скажет: «Сердешный,

на-ка, выпей чуток».

Гирей, гирей по глазкам,

наизнанку кишку!

Потрошеная сказка,

навалясь на клюку,

как покойник из морга,

ковыляет в свой рай…

Сердце шепчет: все дорого…

Мозг: круши, вытворяй!

1964

«И стали вещи покидать меня…»

И стали вещи покидать меня.

Очки разбились. Стерлись сандалеты.

Японский зонтик, среди бела дня,

исчез в буфете (жидкий кофе и котлеты).

А стоило на лавке прикорнуть

в тени вокзальной, – испарилась сумка.

В ней – паспорт и еще

чего-нибудь:

поземка бытия… Добыча недоумка.

Ушли часы. С протянутой руки.

Бегут к «жучкам» намоленные книги.

Исход вещей. Рассудку вопреки.

Последний поезд из вчерашней, красной Риги.

1991

«Чахоточная черная зима…»

Чахоточная черная зима

держалась на нуле, дождила аж до марта.

Но вот за окнами как бы истлела тьма, –

снег повалил… И сколько в нем азарта!

Деревья щеголяли в бахроме,

земля и впрямь для многих стала пухом.

Неслышные машины шли с ухмылкой на уме.

И провода над городом – как бы от сна опухли.

Кирпич старинный здания тюрьмы.

Ощерилась в стене железная калитка.

Последний человек на снег из затхлой тьмы

ступил… и прочь спешит – задумчиво, но прытко.

1992

Пьяная вишня

Напитанная водкой,

таящая дурман,

испорченной походкой

вошла она в туман.

Туман кипел и стлался

над черною тропой.

Ушла. А я остался

наедине с толпой.

Я молод был, печален,

отчаян, отрешен…

Но ждал ее начальник

развратник и пижон.

1991

«Твои глаза коровьи…»

Твои глаза коровьи

я нюхал, как цветы.

Отравленный любовью,

шел умирать в кусты.

Твое сухое вымя,

твой голос нежно-злой,

твое святое имя

я вымел в ночь – метлой!

Любовь была жестока,

как драка, как тоска,

как пуля, что до срока

мелькнула у виска.

1991

Песенка про шофера

Он вез директора из треста

на «волге» цвета изумруд…

Не суждено было до места

доехать тем, кого везут.

На самом резком повороте

хватил шофера паралич.

В предсмертной жалобной икоте

упал на руль шофер Кузьмич.

Директор делал выкрутасы,

баранку рвал у мертвеца.

Но не одна на свете трасса

ведь не бывает без конца.

Она кончалась магазином,

где ювелир, как изумруд,

стоял, роскошный рот разинув,

сказав: «Сейчас меня убьют…»

Вот так убили ювелира.

Убил его мертвяк-шофер.

И поэтическая лира

на том кончает разговор.

1961

Ленинградская венерическая