Сижу на нарах...
Шрифт:
Самолетиком дряхлым рокочешь,
надрываешься, точно пахарь…
Вроде, сгнил человек, а – хочет!
Голова уже, как папаха, –
вся чужая, вся меховая,
еле-еле… едва живая.
Отчего мои перегрузки?
Оттого, что живу по-русски.
17 ноября 1963, Москва, Внуково
Дым
Посвящается И. С. Тургеневу
Не дымок растаял на рассвете, –
улетучились
Покрупнели щели на полу.
Угнездился таракан в углу.
Хорошо, что не было пока
не шестидесяти – сорока.
Хорошо, что водки было много.
Дым друзей клубился у порога.
1969
«Отпусти меня, боль, отпусти…»
Отпусти меня, боль, отпусти.
Есть у пьяниц пароль: не грусти!
Не грусти, моя свет-красота,
ты всегда настоящая, та.
Ты прости мне проделки мои.
Отпусти меня жить в соловьи.
Буду тихо любить, как светить.
Подзаборной кончине – не быть.
Отпусти меня в обморок вьюг,
в сердце друга, как будто – на юг.
Отпустила вселенская боль:
окунулась душа в алкоголь.
1963
Одоленцы
(зеленые бесенята)
Мне показалось: позвонили!
Я вышел в ночь. За дверью пусто.
То одоленцы поманили…
И я пошел за ними шустро.
Осиротей моя семейка,
заплачьте, розовые дети!
Бульвар, холодная скамейка.
Осенний сексуальный ветер.
Я вновь покинул чистых комнат
геометрическую скуку.
Мне эта ветреность знакома.
Ее постиг я, как науку.
Любовь, разлука… Их немало
у жизни – одоленцев шалых.
А в чистом поле Русь дремала
на белоснежных покрывалах.
1966
«Зеленые лица сосудов…»
Зеленые лица сосудов,
одетых с утра в пиджаки,
не чуют ни чуда, ни зуда,
когда им читаешь стихи.
…Писать для порожних бутылок
и ждать, притаившись, как плут,
когда – об коньячный затылок
тебя самого разнесут!
1973, Секешфехервар
В подвальчике
В. Бахтину
Это плачет дождь, и только, –
по тебе или по мне.
Металлические столики
в нечаянном вине.
Это розовый комарик
набухает на виске.
Это бегает сударик
с полотенцем на руке.
На лице твоем порода
чуть наметила скулу…
Это плачет непогода,
слезы льются по стеклу.
Нас никто не замечает,
кроме
А головушкой качает
дядя Коля. Он – стукач.
1961–1991
Домино
Там играют в домино
резво, дымно, бесполезно.
Тетка сплюнула в окно,
так как все в нее не влезло.
Потому что студень был
так хорош и уникален,
что в подъезде пес завыл,
весь окурками завален.
Кастаньеты домино –
пульс безбожного столетья!
Тетка выпала в окно.
Постарели за ночь дети.
Дети. Дяди. Домино.
И, как бел-туман, вино…
1963
Праздник
Мертвых елок на помойке
рассыпаются тела.
Стихли знойные попойки,
снедь слиняла со стола.
Баба хмурая, как буря,
что прошла над городком,
на крыльце стоит и курит,
посыпая матерком.
Нищих нет. У павильона,
запихав бутыль в штаны,
на снегу уснул гулёна
в ожидании весны.
Воробей над ним поплакал,
капнув белым на треух.
Подошла, зевнув, собака,
проворчала: «Вот лопух…»
Участковый дядя Коля
прочитал пивцу мораль:
«Замерзай, но выйди в поле
за черту! Задвинься вдаль!
Не тревожь народ, скотина,
под святое Рождество!»
…Новогодние картинки.
Праздник. Только и всего.
1969
«Ведро вина, бок 'o бок кружки…»
Ведро вина, бок 'o бок кружки.
Дружки гуляют и подружки.
В углу кого-то вяло режут.
Окольцевал иных – картёж.
Сверкают зубы. Блещет нож.
И все загадочней и реже
смеется наша молодежь.
1962
«Ночью в пьяный Институт…»
Ночью в пьяный Институт
хваты – дурочку ведут.
Прислонились с двух боков
двое старых мудаков.
И ведут в огромный мир,
как в общественный сортир.
Шепчет девочка слова:
«Мама, мама, ты права…
Мама, мама, я пропала! –
Меня любит, кто попало».
Вдруг навстречу из-за тына
появляется детина.
Двух вонючих чудаков –
лоб об лоб – и был таков.
Взял девчонку на буксир
и ведет в загробный мир:
он ведет ее туда,
куда не ходят поезда,
где течет назад вода,
где растут в себя цветы,
куда не вхожи я и ты.
1991
«Хожу по престижным квартирам…»