Сияющие
Шрифт:
Кирби прекрасно понимает, что это значит:
– Не стоит. Это не поможет.
Харпер
1 мая 1993
Поразительно, как близко они располагаются друг к другу, несмотря на автомобили, поезда и несмолкаемый гул аэропорта О’Хара. Он уже убедился, что найти их достаточно легко. По большей части людей влечет в город, который непрестанно растет и расширяется, отвоевывая все больше места у сельской местности, как грибок плесени постепенно поражает целый кусок хлеба.
Обычно он начинает с телефонной книги, но имени
– Здравствуйте, – голос ее отца звучит так отчетливо, будто мужчина стоит рядом.
– Я ищу Кэтрин. Вы не можете сказать, где ее найти?
– Я уже говорил вам, что она здесь не живет, и мы не имеем никакого отношения, слышите – никакого – к ее долгам.
В трубке раздается громкий щелчок, который быстро сменяется монотонным гудком. Он понимает, что линия разъединена, поэтому опускает еще одну монетку в щель автомата и набирает тот же номер, крепко нажимая на серебряные кнопки, засаленные и потертые тысячами пальцев. Снова раздается гудок.
– Да? – Голос мистера Пека, тихий и осторожный.
– Вы знаете, где она? Мне нужно ее найти.
– Черт возьми, вы что, не понимаете? Оставьте нас в покое. – Долго молчащая трубка начинает внушать страх: – Алло?
– Алло.
– О-о, я не понял, здесь ли вы еще. – В голосе мужчины появляются нотки неуверенности. – С ней все в порядке? О, господи, она опять что-нибудь сделала?
– А почему Кэтрин должна что-то сделать?
– Не знаю. Я не знаю, почему она вообще что-либо делает. Мы заплатили, чтобы устроить ее в это место. Старались понять… Нам сказали, что она не виновата, но…
– В какое место?
– В центр реабилитации «Нью-Хоуп».
Харпер осторожно кладет трубку на место.
Однако там ее нет, и он отправляется на собрание, организованное этим центром: сидит тихо и спокойно, как полагается анонимно, и слушает сопливые, слезоточивые истории. Ему везет – он знакомится с престарелой, старомодной и доброжелательной леди по имени Абигейл, которая очень обрадовалась известию, что Кэтрин хочет видеть ее «дядя».
Кэтрин
9 июня 1993
Кэтрин Гэллоуэй-Пек расхаживает взад-вперед перед чистым холстом. Завтра она отвезет его Хаксли и продаст за двадцать баксов, хотя на самом деле это цена одной только рамки. Он, как всегда, пожалеет ее и даст дозу. Может, ей придется отсосать. Конечно, она не проститутка. Это просто одолжение: друзья же выручают друг друга. Почему не помочь другу почувствовать себя лучше?
Кроме того, депрессия и препараты дают вдохновение. Посмотрите, например, на Керуака. Или Мэпплторпа. А еще Харинг. Бэйкон. Баския. Вот только непонятно, почему, когда она видит чистый холст, его нити начинают звенеть в ее голове расстроенным пианино?
Дело даже не в том, как начать. Она делала это десятки раз. Решительно, вдохновенно, с четкой идеей, каким должен быть результат. Процесс прокручивается у нее в голове. Краска ложится слоями, один на другой, словно мосты, доставляющие ее к желанному берегу. А потом вдруг становится хуже видно, картинка размывается, кисточка не слушается, а краска
Как же приятно – открыть дверь и увидеть его. Сначала она подумала, что пришел Хаксли, решив не откладывать встречу до завтра. Или Джоанна принесла кофе с бутербродом, хотя в последнее время она приходит редко, и ее взгляд с каждым разом становится строже.
– Можно войти?
– Да, – отвечает она, хотя видит, что он держит в руках нож и заколку для волос в форме розового кролика. Такая была у нее, кажется, лет восемь назад. Но выглядит так, будто он вчера купил ее в магазине.
А ведь она знала, что он придет. С того самого дня, как он сел с ней рядом на траву во время салюта; ей тогда было двенадцать. Она ждала отца, который пошел поискать укромное местечко, папу затошнило из-за соуса чили, он его всегда плохо переваривал. Она сказала, что ей не разрешают разговаривать с незнакомцами и что позовет полицию, но на самом деле ей очень льстил интерес этого странного взрослого.
Он сказал тогда, что она красивее и ярче огней, рассыпающихся в небе и отражающихся в окнах домов. Он видел, что она вся светится, и значит, ему придется ее убить. Не сейчас, позже, когда она вырастет. Он протянул руку, и девочка вздрогнула, хотела увернуться. Однако он сумел снять заколку с волос. И именно это движение, а не ужасные непонятные слова заставили ее безутешно разрыдаться, повергнув в ужас отца, когда тот вернулся – бледный, вспотевший, крепко держась за живот.
Не это ли происшествие запустило механизм ее падения? Ведь тогда в парке он сказал, что убьет ее. «Разве можно говорить такие вещи ребенку?» – проносится у нее в голове, но на самом деле она предлагает:
– Хотите что-нибудь выпить?
Разыгрывает из себя приличную хозяйку, будто ей на самом деле есть что предложить, кроме воды в запачканном краской стакане. Она продала свою кровать две недели назад, потом нашла брошенный диван и уговорила Хаксли помочь поднять его по лестнице. Затем они «окропили» его, потому что, само собой, не забесплатно же он корячился.
– Вы тогда сказали, что я свечусь как салют. Во время праздника «Вкус Чикаго». Разве не помните?
Она разворачивается к центру комнаты и едва удерживается на ногах. Когда она в последний раз ела? Во вторник?
– Но это неправда.
– Неправда.
Она тяжело опускается на диван. Подушки валяются на полу. Она распарывала швы, надеясь найти там какие-нибудь крошки. Раньше у нее был ручной пылесос, и в самые тяжелые времена она пылесосила полы, особенно тщательно между досками, и потом выискивала что-нибудь в пылесборнике. Не помнит сейчас, куда он делся. Смотрит пристально на остатки книги, где половина листов вырвана и разбросана по полу. Какое облегчение испытывала она, вырывая их из переплета, даже если ей не нужно было рисовать! Естественный инстинкт разрушения.