Сивилла
Шрифт:
Генри. Дружба с мужчиной. В перспективе он мог бы стать отцом ребенка, которого Сивилла так страстно желала, но, видимо, не могла родить. Всякий раз, когда в ее жизни появлялся мужчина, детей от него она хотела еще больше, чем самого его. А влечение к Генри, хотя и глубоко скрытое, все-таки существовало.
Танцы? Она не может ходить на танцы. Ее религия не позволяет это. Но даже если бы на ее пути не стояла религия, она не могла бы пойти на танцы.
Почему бы не поужинать вместе? Потому что одно потянет за собой другое. Если она допустит развитие отношений с Генри, он лучше узнает ее и тогда все раскроется. И он отвергнет ее.
Каминные часы пробили восемь. Тедди не будет еще два часа. Сивилла вышла из дому. Она шла, и ей казалось, что городские строения тянутся к востоку до бесконечности. Она продолжала идти на запад.
Жизнь остановилась, пока она шла по этому пути. Ей по-прежнему нужно было овладеть целым миром. До сих пор анализ отбрасывал ее назад, а не вел вперед. Надежды стать врачом постоянно рушились из-за провалов в памяти, происходивших на занятиях, и амбиции постоянно снижались. Сивилла не могла бесконечно совершать попытки, которые проваливаются.
Она с трудом переносила само бодрствование, зная, что в состоянии бодрствования в любой момент может появиться какое-то другое «я». Даже если этого не происходило, она ощущала постоянное внутреннее давление, вмешательство со стороны «других». Она чувствовала себя одинокой, бесполезной, бесплодной. Убежденная в том, что никогда не поправится, Сивилла предавалась самообвинениям и сожалениям.
Уверенная, что жизнь ее остановилась, пока она прослеживала дорожку, приведшую только к боли и страданиям, Сивилла чувствовала, что в самом деле добралась до конечной станции. Она не хотела так жить.
Она дошла до Гудзона, коричневато-зеленого и глубокого, и представила, как медленно погружается в эти воды. Смерть принесет ей облегчение.
Сивилла подошла ближе к реке, но прежде, чем она добралась до берега, ее тело развернулось, подчиняясь воле «других». Тело, которое стала контролировать Вики, нашло телефонную будку в одном из жилых домов на Риверсайддрайв. Набрав номер, Вики твердо и ясно произнесла:
— Доктор Уилбур, Сивилла собиралась броситься в Гудзон, но я ей не позволила.
Часть 4
Восстановление
Поначалу Сивилла сомневалась в том, что применение какого-то лекарства может привести к решающим сдвигам. Однако когда несколько сеансов электрошоковой терапии, проведенных по ее просьбе после попытки самоубийства, принесли ей относительное спокойствие и существенные изменения в восприятии мира, она доверилась доктору Уилбур и согласилась на применение пентотала натрия.
Сама доктор предложила применение пентотала не без колебаний, поскольку считала, что в случае Сивиллы наиболее подходящей методикой является чистый психоанализ. Однако опасность новой попытки суицида привела к необходимости снять — хотя бы в какой-то степени и при этом в короткий срок — чувство сильной тревожности и депрессии. По своему опыту доктор Уилбур знала, что эмоциональное освобождение, происходящее в результате сознательного вызывания (при помощи пентотала) болезненных переживаний, ранее подавлявшихся из-за их нестерпимости, — весьма полезное средство. Разряжая и снимая остроту болезненных эмоций, пентотал часто приводил к углуб лению понимания сути проблемы.
Первое
Свободу, которую Сивилла испытала благодаря пентоталу, чувствовали и другие «я». У них наконец-то появилась возможность и существовать, и разговаривать. Вики обладала всей суммой воспоминаний, как своих собственных, так и тех, которые принадлежали «другим», включая Сивиллу. У остальных четырнадцати личностей были свои собственные воспоминания, а также некоторые из тех, что принадлежали альтернативным «я» и Сивилле.
И лишь Сивилла не имела воспоминаний, принадлежащих другим. Но по мере того, как пентотал высвобождал забытые фрагменты прошлого, воспоминания из жизненного опыта других «я» и воспоминания о забытых событиях из жизни самой Сивиллы начали просачиваться в ее сознание.
Память возвращалась не вдруг. После инъекции пентотала доктор Уилбур представляла Сивилле глубоко похороненные воспоминания, вернувшиеся во время пентоталового «сна» и исчезавшие после пробуждения.
— Ах, я совсем забыла об этом, — замечала Сивилла, выслушивая пересказ конкретного эпизода. Сохраняя воспоминание в течение некоторого времени, она могла вновь потерять его. В таких случаях доктору приходилось делать все новые и новые попытки, пока постепенно воспоминания, всплывавшие под действием пентотала, не становились воспоминаниями в состоянии бодрствования.
Размышляя о новой ситуации, Сивилла представляла себе, будто от ее ног разбегаются пешеходные дорожки, уходящие за границы тягостного настоящего и еще более пугающего прошлого. Эти дорожки вели к земле обетованной, обещавшей либо освобождение от «других», либо воссоединение с ними. Ни Сивилла, ни доктор Уилбур не знали, в какую из этих двух форм выльется выздоровление.
Кроме того, Сивилла впервые стала испытывать эмоции, которые до сих пор были присущи только другим «я». Начиная осознавать, что послужило причиной ее диссоциации, пациентка теперь понимала не только умом, но и сердцем то самое «когда я сержусь, я не могу существовать». Гнев, разумеется, был привилегией Пегги Лу.
У самой Сивиллы складывалось впечатление, что медленно затухает тот терзающий конфликт, который привел ее к Гудзону — и увел от него. Более озабоченная теперь проблемой «кто я?», она сообщила доктору: «Пентотал дает мне возможность почувствовать себя „собой“». Тем не менее, хотя конфликт был приглушен, он не исчез. В данное время барбитурат давал ей ощущение освобождения, и одновременно с этим испытываемое ею практически всю жизнь ощущение нереальности происходящего постепенно заменялось ощущением устойчивости. Всегда отстранявшая от себя собственные эмоции, теперь она становилась ближе к ним.