Сивилла

Шрайбер Флора Рита

И еще полдня я провела в „Бетси Росс Хауз“ — это музей при Медицинской школе. Там я видела мозг мужчины сорока восьми лет, которого ранило пулей в голову, и мозг тридцативосьмилетней женщины, которая умерла от удара. Еще там было много младенцев в стеклянных банках. Эти банки страшно интересные. Вообще, в Филадельфии очень интересно.

И на улице, и в отеле я много времени провела за эскизами. Мне понравилось рисовать на бумаге для писем. Бумага эта в отеле бесплатная, так что мне не нужно было покупать ее. Поэтому я рисовала сколько хотела и изобразила одинокую женщину на утесе. Я сделала ее в черных тонах и осталась довольна.

Я была счастлива в Филадельфии. Ходила, куда хотела, рисовала, спала по десять часов, а часа

три-четыре в день проводила за едой. Я и до этого несколько раз чувствовала себя так же и знала, что никто не будет указывать мне, чем я должна заниматься. А потом наступил день, когда я попала в метель. Ветер дул мне в спину, и везде вокруг был снег. У меня не было ни бот, ни перчаток, от холода заболели уши. Пальто на мне было не очень теплое. Когда я повернула назад, ветер стал дуть мне в лицо. Женщина, которая заходила в номер отеля и спрашивала, как у меня дела, предупреждала, чтобы я не выходила, и мне надо было ее послушаться. А я не послушалась. Но когда ветер начал хлестать меня, я потеряла уверенность в себе. Мне хотелось разбить одно из окон в некрасивом здании, мимо которого я проходила. Я остановилась и положила руку на стекло. Оно было гладкое и холодное. Когда я прикоснулась к нему, мне показалось, что кто-то очень тихо говорит: „Да ведь ты не хочешь бить это стекло. Ты говорила, что больше не будешь“. Я сразу обернулась и думала увидеть вас, доктор, а вас там не было. Но были вы там или не были, я уже не хотела бить это стекло, потому что больше не сердилась. Я замерзла, очень замерзла. И подумала: отдам-ка я это тело Сивилле. Я была тогда слишком усталая, чтобы все обдумать, но, наверное, можно было поступить как-то по-другому».

Щелчок возвестил об окончании записи. В комнате повисло молчание.

— Красные и зеленые огни на мосту, — пробормотала Сивилла скорее для себя, чем для доктора. — Большая церковь с очень высоким тонким шпилем. Я их не заметила. Папка с молнией, перчатки, красный шарф, пижама. Официант, женщина-регистратор. Мои предположения оказались верны, хотя я и не встречалась с Пегги Лу. — Повернувшись к доктору, Сивилла с полным самообладанием заметила: — Пегги Лу кормит птичек, как святой Франциск Ассизский.

— Вот видите, — сказала доктор, — Пегги Лу вовсе не чудовище.

— Да, похоже, у нее весьма развито эстетическое чувство, — согласилась Сивилла. — Рисунок женщины на утесе очень хорош. Вы говорили, она всегда рисует в черно-белых тонах.

— Она видит весь мир черно-белым. Для Пегги Лу не существует оттенков серого, — пояснила доктор.

— «Отдать Сивилле это тело!» — повторила Сивилла. — Что за странное высказывание! Как будто мое тело принадлежит ей!

— Видите ли, Сивилла, этот отчет о поездке в Филадельфию, показывающий, до какой степени альтернативная личность владеет переданным ей телом, позволяет нам понять динамику расщепленной личности. Очевидно, что измученная метелью Пегги Лу вернула тело вам, поскольку сама предпочла не находиться в нем.

— У нее был выбор? — с некоторой завистью спросила Сивилла.

— О да, — ответила доктор. — Как только данное альтернативное «я» отыгрывает эмоции, которые в конкретный момент вызвали его к существованию, никаких причин продолжать функционировать у этого «я» не остается. Филадельфия была для Пегги Лу способом отыграть в настоящем то, что вы вместе с ней подавляли в прошлом. Поступая в течение пяти дней так, как ей нравится, она разрядила ту злость и враждебные чувства, которые проснулись в химической лаборатории. Когда вы не в состоянии вынести подобные чувства, за вас это делает Пегги Лу.

Итак, в Уиллоу-Корнерсе и Элдервилле Пегги Лу была беглецом, который никуда не убежал. Побег удался ей лишь в Филадельфии, тремя десятилетиями позже. Ее мать, которую Пегги Лу отказывалась признавать своей, но от которой ей вечно хотелось сбежать, была тем самым ключом из прошлого, раскрывшим двери в настоящее.

Когда в химической

лаборатории разбилось стекло, этот звук вызвал к жизни два эпизода из прошлого. В старой аптеке Уиллоу-Корнерса Сивилла положила локоть на прилавок. Бутылочка с каким-то патентованным средством упала на пол, и тогда раздался обвиняющий голос Хэтти: «Ты разбила ее». В кухне Андерсонов в Элдервилле кузина Лулу обвинила Сивиллу в том, что та разбила блюдо для пикулей, которое на самом деле разбила сама Лулу. И вновь обвинение матери Сивиллы: «Это ты разбила».

В лаборатории, так же как в старой аптеке и в кухне Андерсонов, у Сивиллы загудела голова и комната как будто закружилась вокруг нее. Во всех трех случаях эмоции и физиологические реакции совпадали.

На следующий день Сивилла прослушала запись Пегги Энн. Любопытно, что Пегги Энн была свободна от речевой манерности Пегги Лу и от ее словечек.

«Я шла к углу 17-й и Додж-стрит, — говорила Пегги Энн, — чтобы выяснить, куда подевалась доктор Уилбур. Я прошла несколько кварталов и не видела ни одной таблички с номером улицы, поэтому повернулась и пошла в другую сторону, чтобы найти улицу с номерами. Мне казалось, что если я смогу найти 16-ю улицу, главную улицу Омахи, то найду и 17-ю. Я шла-шла, очень устала и замерзла, но никаких улиц с номерами найти не могла. Я начала сердиться, возбуждаться и почувствовала желание разбить какое-нибудь окно. „Но ты ведь не хочешь бить стекло, — услышала я. — Ты сказала, что больше не будешь“. Я обернулась, чтобы посмотреть, кто это говорит со мной. Мне захотелось поговорить с этой женщиной, и я стала искать ее на улице, но никак не могла найти. Мне снова стало грустно и одиноко. Я хотела найти единственного человека, который мне нравится. Потом я вспомнила, что больше всех мне нравится доктор Уилбур и что я ищу ее. Я хотела поговорить с ней про руки, музыку и ящики. Не знаю, что именно насчет них, но помню, что хотела поговорить про это. И еще я хотела спросить ее, почему мне не становится лучше, хотя она и обещала. Мне было страшно».

«Доктор Уилбур рядом с тобой», — послышался из магнитофона голос доктора.

«Доктор Уилбур ушла», — возразила Пегги Энн.

«Разве ты не видишь, что я — доктор Уилбур?»

«Доктор Уилбур ушла и оставила нас без помощи».

«Где ты была, когда доктор Уилбур бросила вас?»

«В Омахе».

«Где ты сейчас?»

«В Омахе».

Лента закончилась. Доктору показалось любопытным, что Пегги Энн взяла на себя бремя разбитого стекла, которое на самом деле принадлежало Пегги Лу. Но в конце концов, эти два «я» были так тесно связаны друг с другом, что часто разделяли одни и те же переживания и даже воспринимали эмоции напарницы как собственные. Гнев и страх, демонстрируемые обеими Пегги, были неразделимы.

Потом доктор повернулась к Сивилле, которая во время монолога Пегги Энн сидела молча.

— Она украла у меня прошлое, — произнесла наконец Сивилла. — Они обе это сделали — и Пегги Лу, и Пегги Энн.

Доктор убежденно ответила:

— Прошлое перестанет вас беспокоить, когда мы начнем продвигаться к интеграции. Вас не будут пугать руки матери. Мы разрешим ваши конфликты, и воры вернут вам то, что украли.

Потом доктор объяснила, что Пегги Энн была запуганной, полной страхов частью Сивиллы и что она принесла эти страхи домой из Филадельфии.

— Но Пегги Энн даже не знает, что она была в Филадельфии, — задумчиво сказала Сивилла. — Какая же у нее, должно быть, неразбериха в душе, если возникло нечто подобное.

— Что ж, — ответила доктор, — у меня есть записи и других «я». Может быть, мы начнем прослушивать их завтра?

— Вы говорите, что их четырнадцать, не считая меня. Это затянется надолго. — Сменив тему, Сивилла повторила то, что привело ее в ужас во время предыдущего сеанса: — У Пегги Лу голос моей матери.

— Это любопытно, — заметила доктор. — Знаете, Пегги Лу утверждает, что ваша мать не была ее матерью.