Сивилла
Шрифт:
— Что болит?
— Болит. Болит. Болит голова. Болит горло.
Полились слова жалоб. Потом последовало гневное обвинение:
— Вы не хотите, чтобы я убежала. — Становясь враждебной, Пегги предупредила: — Я разобью стекло и убегу, если вы не хотите меня отпустить.
— А почему бы тебе не выйти через дверь? Иди, открой ее.
— Я не могу! — вскрикнула Пегги. Она встала с кушетки и стала метаться, словно попавший в западню зверь.
— Ты можешь это сделать, — настаивала доктор. — Она перед тобой. Иди и открой ее!
— Я хочу
— Очень хорошо. Просто поверни ручку и открой дверь.
— Нет, я останусь здесь, возле белого дома с черными ставнями, с крыльцом и гаражом. — Неожиданно Пегги успокоилась и добавила: — В этом гараже стоит автомобиль моего папы.
— Где ты находишься? В Уиллоу-Корнерсе? — спросила доктор.
— Я не скажу! Не скажу! — зачастила Пегги.
— А доктору Уилбур ты могла бы рассказать?
— Да.
— Значит, ей ты расскажешь?
— Да.
— Тогда говори, рассказывай доктору Уилбур.
— Доктор Уилбур ушла, — неуверенно ответила Пегги.
— Доктор Уилбур здесь.
— Нет, она ушла и бросила нас в Омахе, — возразила Пегги. — Вы не доктор Уилбур. Разве вы сами не знаете? Я должна найти ее. — Покой испарился, и вновь вернулась истерия. Пегги взмолилась: — Выпустите меня!
Эти мольбы, похоже, не имели никакого отношения к конкретному посещению и к конкретному моменту. Эти мольбы шли из прошлого, которое для Пегги было настоящим. Из прошлого, которое дотянулось до нее, окружило ее и цепко держало.
— Открой дверь, — твердо сказала доктор.
— Я не могу пройти через дверь. Я никогда через нее не пройду. Никогда.
— Она заперта?
— Я не могу пройти через нее. — Это было хныканье обиженного ребенка. — Мне нужно выйти отсюда.
— Откуда, Пегги?
— Оттуда, где я сейчас. Мне не нравятся эти люди, эти места и вообще все. Я хочу выйти.
— Какие люди? Какие места?
— Эти люди и эта музыка. — Пегги задыхалась. — Эти люди и эта музыка. Музыка все крутится, крутится и крутится. Вы же видите этих людей. Мне не нравятся эти люди, эти места и вааще все. Я хочу выйти. Ой, выпустите меня! Пожалуйста! Пожалуйста!
— Поверни ручку и открой дверь.
— Не могу. — Ярость Пегги вдруг переключилась на доктора: — Как вы не понимаете?
— Может быть, все-таки попробуешь? Ты ведь даже не пыталась. Почему бы тебе не повернуть ручку и не открыть дверь? — настаивала доктор.
— Это не дверная ручка, и она не повернется. Вы что, не видите?
— А ты попробуй.
— Пробовать без толку. — Последовало мгновенное расслабление, но это было расслабление отчаяния, смирения перед судьбой. — Они не дадут мне ничего сделать. Они думают, что я ни на что не способна, что я смешная и руки у меня смешные. Никто меня не любит.
— Я тебя люблю, Пегги.
— Ой, они не дадут мне ничего сделать. Больно. Очень больно, — всхлипывала Пегги. — Этим людям все равно.
— Доктору Уилбур не все равно. Она расспрашивает тебя обо всем.
— Всем
— Твои руки?
— Нет, другие руки. Руки налезают. Руки, которые ранят!
— Чьи руки?
— Не скажу. — Опять этот детский тон. — Я никому не обязана рассказывать, если не хочу.
— Что еще ранит?
— Музыка ранит. — Пегги снова говорила тихим задыхающимся шепотом. — Люди и музыка.
— Какая музыка? Почему?
— Я не скажу.
Доктор Уилбур осторожно обняла Пегги за плечи и помогла ей сесть на кушетку. Тронутая этим, Пегги тихо пожаловалась:
— Понимаете, всем все равно. И ни с кем нельзя поговорить. Ты вроде как неприкаянная. — Наступило молчание. Затем Пегги сказала: — Я вижу деревья, дом, школу. Я вижу гараж. Я хочу войти в него. Тогда все будет в порядке. Тогда будет не так больно. Боль будет не такой сильной.
— Почему?
— Больно, когда ты недостаточно хорош.
— А почему ты недостаточно хороша? Расскажи доктору Уилбур побольше о том, почему бывает больно и что это значит.
— Меня никто не любит. А я хочу, чтобы кто-нибудь хоть немножко заботился обо мне. Нельзя любить кого-нибудь, когда всем все равно.
— Продолжай. Расскажи доктору Уилбур, в чем там сложности.
— Я хочу кого-нибудь любить и хочу, чтобы кто-нибудь любил меня. Но никто не хочет. Вот почему больно. В этом вся и разница. А когда всем все равно, от этого начинаешь беситься, хочется говорить всякие вещи, рвать все, бить, лезть сквозь стекло.
Неожиданно Пегги умолкла и исчезла. На том месте, где она сидела, теперь находилась Сивилла.
— У меня вновь была фуга? — спросила Сивилла, быстро отстраняясь от доктора. Она была испугана и встревожена.
Доктор кивнула.
— Ну, вроде бы все обошлось лучше, чем в прошлый раз, — успокоила себя Сивилла, осмотрев помещение и увидев, что никакого беспорядка нет.
— Как-то раз вы говорили мне о музыке, Сивилла, — сказала доктор, пытаясь выяснить, знает ли Сивилла о том, что говорила Пегги. — Расскажите мне об этом немножко побольше.
— Что ж, — сдержанно ответила Сивилла, — я брала уроки фортепьяно, и миссис Мур, моя учительница, частенько говорила: «У тебя врожденные способности. Хороший слух, хорошие руки, хорошее туше. Но тебе нужно побольше заниматься. Все это у тебя получается и без практики. А что получилось бы, если бы ты хорошенько занималась?» Но я не занималась. И не рассказывала ей о том, что не занимаюсь, потому что мама постоянно критикует меня. Всякий раз, когда во время занятий я делала ошибку, мама вскрикивала: «Так неправильно. Неправильно!» Я не могла этого вынести, поэтому не занималась, когда мама была где-то поблизости. Но как только она выходила из дома, я бросала все дела и садилась за пианино. У меня всегда все получалось за пианино. Если бы не получалось, меня бы прикончило внутреннее напряжение. Когда я стала зарабатывать, то первым делом купила себе пианино.