Сиверсия

Троицкая Наталья

Расширенными от ужаса глазами девушка не мигая смотрела на него. Осадчий поймал этот взгляд, вскинул руку, точно защищаясь, потом, пересилив себя, пошел навстречу.

– Наверху все тихо. На строительной площадке видим двоих в колеснице. По виду братки. Ждут. Наблюдают. Движения нет.

Доклад капитана Ивочкина был лаконичным.

– Спускайтесь внутрь. Задача – наблюдение. На связь через 15 минут. Как понял?

– Есть! Наблюдение. 15 минут.

Генерал Гамов посмотрел на часы. Стрелки показывали 10.05 первого утра наступившего года. Он достал сигареты, закурил. Это был хороший табак, чуть терпкий,

чуть горьковатый, с глубоким насыщенным вкусом. Он курил и смотрел на белесые струйки дыма, что тянутся от сигареты зигзагами вверх. Он думал. Подобное состояние, чуть заторможенное, внешне абсолютно непроницаемо-спокойное, было у него всякий раз перед принятием важного решения. А он привык принимать решения. Привык к грузу последующей ответственности. И все-таки сейчас он медлил.

– Почему вы не отдаете приказа о штурме?

Слова неестественно резко прозвучали в пустом школьном коридоре.

Генерал не обернулся.

– Не надо стоять у меня за спиной, – холодно произнес он.

Тасманов шагнул вперед, встал рядом.

– Иван Андреевич, я не собираюсь вас поучать. Это было бы глупо с моей стороны. Но мне не понятно, почему вы медлите. Неужели вы не понимаете, что промедление будет стоить жизни и рабочим, и спасателям?!

Гамов не ответил.

– У рабочих, вероятнее всего, комбинированные травмы. Вдобавок у всех заложников наступила вторая стадия психотравмы. Вы знаете, что это такое?

Гамов обернулся.

– Новеньков! – громко позвал он.

– Я, товарищ генерал! – Новеньков поставил на учительский стол глобус, резко поднялся из-за стола и вытянулся по стойке «смирно».

– Проводите доктора. Он торопится к подчиненному врачебному персоналу.

Тасманов кивнул.

– Да! Мешки для трупов пойду готовить. Еще надо труповозки вызывать. Куча дел! Как всегда! Спустите меня с лестницы, Новеньков. Только это заставит меня заткнуться!

Гамов улыбнулся, ладонью прикрыл глаза. Он слушал звук удаляющихся шагов, но – странное дело! – чем дальше, тем шаги звучали гульче, отчетливее. Наконец, скрипнула дверь.

– …Вызывали, товарищ полковник? Старший лейтенант Найденов!

– Входи, старлей.

Полковник Гогоберидзе стащил с гвоздя рваное, неопределенного цвета полотенце и отер пот с шеи и подмышек.

– Жара сучья! Никак привыкнуть не могу, – прокомментировал он. – Даже не знаю, что лучше, песок на зубах или пот в подмышках. Пленного видишь?

– Так точно.

– Вот что, Василий. Я без Зонова, переводчика нашего, как без рук. Его утром с аппендицитом увезли. А мне допрос безотлагательно оформить надо.

– Что от меня-то требуется? – спросил старлей.

– Спроси у него: кто, откуда, зачем.

– Как?

– Как… Как… На пушту или на дари [46] .

– Товарищ полковник, вы меня с кем-то путаете. Я не переводчик. Я – «летун». Я в «вертушках» спец.

Полковник недовольно поерзал на стуле, пошевелил какие-то бумаги, потом вдруг резко отпихнул их и припечатал кулаком по столу.

– Отставить, Найденов! У тебя в личном деле три курса иняза записано.

46

Пушту и дари – два официальных языка Афганистана.

– Так точно. Я их, – он кивнул в сторону пленного, – я их понимаю прекрасно. Но говорить… Практика на уровне «Сколько стоит?» и «Руки в гору, мордой

в землю!».

– Тогда начинай! – рявкнул полковник, побагровев. – Не ломайся, как телка валдайская!

Старший лейтенант сел на стул, боком приставленный к обшарпанному складному столу полковника, взъерошил волосы, ладонями потер лицо, вздохнул.

– Дайте выпить! – неожиданно сказал он. – И не надо на меня орать, Амвел Суренович. У меня сегодня было пять боевых вылетов, а сейчас личное время, и я должен спать! У меня глаза слипаются.

Полковник искоса глянул на наглеца, потом на пленного, но промолчал. Из ящика от снарядов, приспособленного под тумбочку, извлек бутылку спирта, два граненых стакана, поставил на стол.

– Ну, наливай, что ли. Не томи!

Старший лейтенант Найденов наполнил стаканы на треть. Молча чокнулись. Выпили.

Найденов обернулся, внимательно посмотрел на пленного, сидевшего в углу комнаты на полу. Под его взглядом старик сжался, превратившись в маленький, тщедушный комок. Из-за густой седой бороды и усов, грязного лица его возраст угадать было сложно. Сухонькое тельце, одетое в грязные драные лохмотья, было жалким.

– Откуда ты? Как твое имя? – спросил старший лейтенант на дари.

Старик молчал. Он никак не отреагировал на вопрос.

Старший лейтенант приблизился к нему, слегка нагнулся. Руки старика заметно задрожали.

– Откуда ты? Как твое имя? – вновь спросил Найденов уже на пушту.

Старик опасливо глянул на старшего лейтенанта, показал руки, связанные спереди отрезком парашютной стропы и что-то залепетал. Сначала его речь была почтительно-просительной, но потом в голосе стали слышны требовательные нотки, и полковник Гогоберидзе не выдержал, спросил:

– Найденов, что он говорит?

– Он говорит, что близится час молитвы. Он просит развязать руки, так как не может молиться со связанными руками.

Но старик не ждал, когда его переведут. С завидным упорством он тараторил на своем витиевато-каркающем языке, все убыстряя и убыстряя темп речи, так что Найденов едва успевал переводить.

– Он говорит, что бесчеловечно лишать пожилого человека молитвы, что молитва – это основа жизни. Говорит, что Бог накажет за это нас. Говорит, что лучше бы мы его лишили пищи и воды. Он готов терпеть любые физические лишения. Говорит, что у людей с красными звездами черные души и что эти люди, мы то есть, несут горе его народу. Он говорит, что…

– Хватит! – рявкнул Гогоберидзе. – Скажи ему, что он получит возможность молиться сразу после того, как ответит на наши вопросы.

Найденов перевел.

Старик вздохнул, что-то пробубнил непонятной скороговоркой.

– Он говорит, что слишком стар, у него нет сил, чтобы спорить, – перевел Найденов и, – уже на пушту, старику: – Наши вопросы немногочисленны. Назовите место, откуда вы. Назовите ваше имя.

Старик смиренно сложил руки на груди и стал говорить.

– Он из селения Катузган, что близ города Гиришк. Зовут Маших, – переводил Найденов. – Его семья занималась разведением каракульских овец. У него был дом, был большой сад, два колодца, чтобы поить овец, и два колодца с чистой водой. Люди в его селении продавали воду. Он же позволял брать воду даром, потому что считал, что то что Бог дает даром, надо людям отдавать даром. За это убили его жену и его дочь. Потом наши вошли в Гиришк. Его селение было стерто с лица земли в боях за Гиришк. Короче, товарищ полковник, бизнес старика накрылся, а вся его семья погибла.