Сиверсия
Шрифт:
Наконец Хабаров почувствовал легкое дуновение сквозняка. Левой рукой он толкнул легкую металлическую решетку, посветил фонариком и вылез наружу, на небольшую металлическую площадку. Здесь гуляли сквозняки. Он стащил с лица маску, с удовольствием сделал глубокий вдох и тут же закашлялся.
– Осторожно! – крикнул он в лаз, когда приступ кашля прошел. – За решеткой площадка метр на метр. По скобам надо, вниз. Мы метрах в десяти от пола. Я попробую спуститься. Скобы старые, могут не выдержать. Поэтому держитесь руками сразу за две
Следом на площадку вылезла Марина. Она долго чихала и кашляла. За нею в лазе показался Тагир, что-то бубня по-ингушски, матерясь по-русски и отплевываясь.
Ржавые скобы под ногами жалобно поскрипывали. Два или три раза скоба ломалась под ногой Хабарова, тогда, повиснув на одних руках, он судорожно искал опору. Давно не тревоженные никем пенки ржавчины от скоб прилипали к его вспотевшим ладоням и резали кожу, точно бритва. Наконец, он нащупал ногой пол. Посветил фонариком.
Он стоял в большом тоннеле, хорошо продуваемом и, судя по эху, идущем далеко. По стенам шли толстые связки проводов с маркировкой, нанесенной на стены краской.
– Марина, спускайся!
– Нет! Я спущусь! – крикнул Тагир в ответ.
– Валяй… – пробубнил Хабаров и сел на бетонный выступ.
Спустившись, Тагир взял его на прицел.
– Давай саквояжи! – крикнул он Осадчему. – Веревки хватит.
Спуск саквояжей занял почти полчаса. Осадчий наверху их привязывал, Хабаров внизу узлы развязывал.
– Марина, в левом кармане куртки перчатки. Надень, иначе руки порежешь! За скобы крепче держись. Не сорвись! – крикнул Хабаров, когда девушка приготовилась спускаться.
Тагир хлопнул его по плечу.
– Странный ты мужик, спасатель! Она тебя отымела, да? Ты заботишься о ней. Не понимаю!
Хабаров хмуро глянул на него.
– И не поймешь, – сказал он и сплюнул.
Прошагав метров сто по гулкому холодному тоннелю, они остановились у пролома в стене. Хабаров попросил карту. Он внимательно разглядывал чертеж, сверялся с компасом, вмонтированным в наручные часы, потом опять глядел в карту. Наконец он подошел к пролому в кирпичной стене, протиснулся в него, что-то поискал фонариком, а найдя, грустно усмехнулся.
«Ах, Сева-Сева… Мог ли я предположить, что через каких-то два месяца пойду сам по этим твоим норам?! Как бы только не в последний путь…»
– Что? – не вытерпел, крикнул ему Осадчий. – Заблудились?
– Нет, к сожалению. Надо идти на один уровень вниз.
– Никита, опять по скобам я не полезу! Понял, да?! Пойдем этим тоннелем. Слушай, чем этот тоннель тебе плох? – волнуясь, затараторил Тагир.
– Этот тоннель не ведет к «Дмитрогорской». Но решать вам, – сказал Хабаров.
– Лезь в пролом! – жестко сказал Осадчий Тагиру.
Тот выругался, но подчинился.
Лаз был небольшой. Пробираться приходилось на четвереньках. Острый битый красный кирпич больно впивался в ноги и царапал ладони. За горкой битого кирпича виднелся
– Ой, мамочки! – крикнула Марина и спряталась за Хабарова.
– Что?
– Там! – она ткнула пальцем в угол. – Там есть кто-то!
Свет фонарика выхватил из темноты островок с двумя толстыми крысами. Одна из них подняла остроносую морду и села на задние лапы.
– Крысы – верный признак. Значит, скоро будем на месте, – сказал Хабаров.
Он посветил внутрь. Стенки «норы» были гладкими и матово поблескивали.
– Труба, что ли? – спросил Осадчий.
Хабаров кивнул.
– Ползти далеко. Без груза минут сорок. С грузом часа полтора. Клаустрофобией никто не страдает? Полтора часа в этой трубе вам полутора днями покажутся.
– Куда мы выйдем? – Осадчий развернул карту. – Покажи.
– Вот в этот штрек. Но это, если знать где именно из этой трубы выйти, – добавил Хабаров на всякий случай.
– Ну, что, барышня, – Осадчий улыбнулся с издевкой, – страшно?
Марина не ответила.
– А я в полном восторге! – так же саркастично заключил он и оглянулся на Тагира. – Я вижу, Тагирчик, ты тоже. Ладно. Лезь первым, спасатель.
Осадчий поставил в трубу два саквояжа, посмотрел вслед медленно поползшему вперед Хабарову.
– Я следом. За мной дама. Тагир, ты замыкающий. С нами Бог и маленькие боженятки!
От последней фразы Хабаров вздрогнул. Он инстинктивно обернулся, но ничего не увидел. За ним уже продвигались, заполняя собой почти все узкое пространство, ударяя о ступни, два саквояжа, что толкал впереди себя Осадчий. Хабаров тряхнул головой, словно отгоняя наваждение, дрожащей рукой провел по лицу и пополз дальше.
Он сосредоточенно считал: «Раз – два – толчок – толчок, раз – два – толчок – толчок, раз – два – толчок – толчок, раз – два – толчок – толчок…» Два раза перебираешь локтями, продвигаясь на четверть метра вперед, потом толкаешь рукой один саквояж, потом толкаешь другой, и так опять, опять, опять…
Но память – хитрая бестия! Ее так просто не проведешь, по плечу не похлопаешь, не договоришься. Память уже расправила оба крыла и уносила, стремительно уносила его прочь, в то далекое, горькое от пороховой гари время, которое больно забыть, а помнить – еще больней.
И снова «Беркут-1» и «Беркут-2» шли в атаку, снова балагурил, шутил его ведомый Васька Найденов, снова было голубое бескрайнее небо – одно на двоих. Снова звучал в ушах неунывающий голос друга: «Прорвемся, командир! С нами Бог и маленькие боженятки!» А потом была боль. Много боли. Время замерло, боясь начать новый, последний для кого-то отсчет.
Сейчас, спустя пятнадцать лет, лежа на брюхе в ледяной трубе, где-то на третьем или четвертом уровне московского подземелья, Хабаров до боли сжал ладонями виски, зажмурился, словно это могло спасти от воспоминаний.