Сиверсия
Шрифт:
– Пойдем покемарим. Часа два у нас есть. Володька молодец, снова дрыхнет.
– Не хочу я спать.
Скворцов сидел, откинув голову, коснувшись затылком стены.
– Олежек, ты бы видел себя…
– Видел. Потому и не хочу.
– Что-то я тебя не понимаю.
– Я сам не понимаю, – Скворцов усмехнулся. – Как глаза закрою… Опять эти лица. Лица… Лица… Лица….
– Лица?
– Привезли нас в часть, под Джелалабад. Как раз после боя. Смотрим, а срочников, наших ровесников, нет совсем. Сослуживцам нашим, только что вышедшим из боя, лет по шестьдесят. Ничего себе, думаем! Контрактники
– Позвонок…
Скворцов вздрогнул, руки безвольно упали на колени.
– Это наши с тобой лица, Женя. Это этих несчастных лица! Понимаешь?
Лавриков придвинулся к нему, обнял за плечи.
– Мечта одна у меня была. Хотелось по цветущему полю в полный рост пройти. Не ползти на брюхе, рылом в землю, от пуль прячась, а в полный рост. Понимаешь? Сейчас опять. В полный рост хочу. Чтобы не на брюхе! Душить хочу уродов этих! Пусть меня потом пристрелят, но парочку гадов на тот свет отправить я успею! Не могу я сидеть и ждать! Не могу ждать и наблюдать, как люди к смерти готовятся! Ненавижу! – он врезал кулаком по стене, в кровь разбив костяшки.
Лавриков сильно тряхнул его, взял за грудки, подтащил ближе, лицом к лицу.
– Твою мать! Отставить сопли, Скворцов! Ты не имеешь права! Слышишь?! Держаться! Б…! Держаться! Х…й им, сукам, что за дверью! Мы им фору не дадим! Ты – не телка зеленая. Ты же мой напарник! Как же я, если ты раскиснешь?! Ты же…
– Женя, хватит! Пусти! – Скворцов сбил его руки. – Знаю я все. Прости…
Лавриков выключил фонарь. Подсобка вновь погрузилась во мрак. Тишину нарушали лишь редкие жалобные стоны спящих, исстрадавшихся людей. Он зажмурил глаза, закрыл лицо руками, сжался, ссутулился и заплакал, тихо-тихо, чтобы не слышал никто.
…Бесилась, свирепела вьюга, зло швыряя пригоршни ледяной пыли. Не было ни неба, ни земли. В мертвой дали, сквозь дикую карусель и сугробы, не оставляя следов, неслышной поступью одиноко брела темная фигура. Снег лежал на ее плечах, снег укрыл белым саваном ее длинный плащ, снег лежал на ее иссохшей старческой руке, сжимавшей клюку. Снег лежал и не таял… И брела она прочь, и брела она в ночь, понуро свесив голову, седые космы отчаянно рвали порывы ветра. Вдруг она взмахнула плащом, словно ворон крыльями, и исчезла в снежном вихре. Так и ушла, ни разу не обернувшись, и никого с собой не взяла. Ушла одна-одинешенька, потому что вслед за нею по тающим снежным сугробам пробирались Надежда и Вера, к которым из далекого далека, почти с края земли, спешила на помощь Любовь…
Реальность вернулась резким обвальным грохотом, руганью и матом.
– Открывай, я сказал! Я приказываю вам открыть, уголовная сволочь! Немедленно! Кто у вас главный? Зовите сюда. Я разбираться с ним буду! Открывай! Всех пересажаю! Уроды недобитые! – дальше поток нецензурной
– Олег, проснись! Володя…
Лавриков и в темноте бросился к двери, попытался оттащить Орлова, но тот ударом ноги отшвырнул его.
– Свет! – рявкнул Лавриков.
Скворцов тут же зажег фонарь.
Орлов опять начал барабанить в дверь и ругаться. Вдвоем они схватили его за руки, заломили их назад, навалились. Только когда Орлов взвыл от боли в предплечьях, его удалось оттащить от двери и повалить на пол. Они держали его вдвоем, но Орлов не унимался, он кричал, матерился, рвался, и, казалось, не будет этому конца. Эта борьба вымотала всех троих. Орлов словно озверел. Он клял на все лады уже не только тех, кто за дверью, но и Лаврикова со Скворцовым, и начальство, и правительство, и страну, и рабочих. Рабочим он обещал размозжить головы, так как только из-за них оказался в подсобке, а те испуганно наблюдали за ним. Потому отпустить его не было никакой возможности
– Олег, чем бы связать его? – крикнул Лавриков.
– У нас только бинты и жгуты резиновые. Бесполезно! Разорвет.
– Мужики, ремни у кого есть? Дайте!
Ремнем Орлову связали руки за спиной, двумя ремнями связали ноги. Но либо ремни были плохонькие, либо из Орлова перла адова силища, но как только Лавриков и Скворцов его отпустили, он изловчился, освободил руки и в то же мгновение с диким воплем кинулся на лежавшего рядом Сан Саныча.
Удар по затылку был четким, дозированным. Орлов обмяк, рухнув навзничь, придавив тщедушное тельце старика.
– Прости, позвонок…
Лавриков приподнял Орлова, отволок подальше, уложил на бок и без сил рухнул рядом. Он сидел, тяжело дыша, опершись одной рукой о тело Орлова, другой потирая грудь, где сердце, куда Орлов ногой ударил его. Он тупо смотрел перед собой. От висков по щекам извилистыми ручейками сбегали крупные капли пота. Скворцов опустился рядом, спина к спине, и погасил фонарь.
Так они и сидели в темноте, молча, глядя каждый в свою даль, пытаясь удержать в себе Веру с Надеждой и по одним им ведомым приметам распознать приближающуюся из далекого далека, почти с края земли, спешащую к ним Любовь.
Текли одна за другой минуты.
– Люди… Люди…. Кто-нибудь живой? Люди… – голос был слабым, охрипшим.
Лавриков взял из рук Скворцова фонарик, включил, обернулся.
– Миша? Что случилось?
Лавриков присел на корточки рядом с Золиным, потрогал лоб. Температуры не было, но дыхание было тяжелым, прерывистым. У Миши Золина были обожжены обе руки до локтей и левая щека. Ожоги были не сильными, причинять особого беспокойства после качественной обработки они не должны были.
– Миша, чего звал-то?
– Где мы?
– Все там же. В подсобке. Потерпи, нас скоро освободят.
– А живые, кроме нас с тобой, есть?
– Все живы.
– Мужика того, вашего, что в дверь лупил, убили, да?
– Да ты что?! – Лаврикову стало не по себе. – Башка твоя вихрастая! – он потрепал Золина по кудрявым волосам. – Сошел с тормозов мужик маленько. Сейчас проспится и будет вас дальше пугать, – он заставил себя улыбнуться. – Ты лучше вздремни.
Лавриков стал осматривать остальных.
– Олег, пожалуйста, бригадиру давление померь.