Сиверсия
Шрифт:
– А-а-а-ай! А-а-а-ай! – обливаясь слезами, выл Брюс Вонг. – Я не хочу умирать! Никита, я не хочу умирать!
– Пожалеть тебя?
– Да! Да! – в его глазах блеснула надежда.
– Так же, как ты «пожалел» каскадера того, безвинного, в Иерусалиме? Из ревности помог его упаковать. Орудие убийства у придурочного Шипулькина забрал и в каскадерский контейнер подбросил. На пожизненное человека отправил! Ты же так и со мной, и с Тагиром, и с Емельяновым, и с любым из наших поступить можешь! Жаль, что этот факт твоей биографии узнал я поздно. Я могу перечислять твои подвиги до прихода СОБРа.
– Мы взрывы услышали. Потом люди в дверь колотить стали. А она, эта дверь, уже горячая…
– На кой черт ты вообще эту дверь трогал?! – рявкнул Осадчий.
Брюс не ответил. Обхватив голову руками, он монотонно раскачивался из стороны в сторону на манер китайского болванчика.
– Это он для неверу [34] , – поигрывая «Стечкиным», сказал Тагир.
Бывший подручный Брюса Вонга Тагир был теперь, как говорят, кум королю.
Подтянутый, темноволосый, с легкой проседью, в дорогом костюме и с вечными янтарными четками в руках, Тагир уже ничем не напоминал того мальчишку на побегушках, которого когда-то пригрел Брюс Вонг. Его взгляд был уверенным и спокойным, как у бойцовой собаки, привыкшей побеждать. Глаза не бегали смущенно, как когда-то, а буравили окружающих, бесцеремонно, насквозь. Его жесты были мягкими, полными достоинства. Может, кто-то и помнил, как Тагир «мельтешил», но помнил про себя, тайно, ни словом, ни мыслью стараясь не выдать свою хорошую память.
34
«Для неверу» – пустить пыль в глаза. (жарг.)
– Братва, эту падаль надо медленно убивать, чтобы прочувствовал, какой он нам головняк создал! – сказал Емельянов.
В дверь кабинета постучали.
– Извиняюсь. Там шум какой-то, – доложил вошедший охранник.
– Что за шум?
– Не знаю, – охранник с руки на руку перекинул автомат. – Может, глюк. Кажется, что из тупиковой галереи разбирают нашу кирпичную кладку, преграждающую проход.
– Та-а-ак!
Осадчий отбил пальцами залихватский мотивчик.
– Ты, недостойный потомок Чингисхана! Ты кладку с решеткой сделал или без?
– Никита, зачем решетка? Там же тупик! Я сам проверял. Нет там входа!
– Значит, есть!
Осадчий молниеносным движением выхватил пистолет и всадил пулю в лоб Брюсу Вонгу.
Охранник от неожиданности попятился.
Емельянов вскочил, засуетился:
– Босс, сами-то зачем? Мы бы по-тихому. Скромненько. Под несчастный случай…
– Сядь! – властно выдавил Осадчий.
Ногой он уперся в тело Брюса Вонга и слегка толкнул. Тело упало навзничь, безвольное и покорное под его ногой. Осадчий вновь ощутил, как чувство наслаждения чужой смертью овладевает им, накатывая сладкой, душной волной, заполняя все внутри, без остатка. Он жадно сглотнул слюну. Сердце дало сбой, затрепетало. Захотелось убивать, жестоко, без разбору, без повода.
Он изобразил на лице улыбку, больше напоминавшую нервный оскал.
– Пойдем, посмотрим, кто к нам в гости пожаловал!
В помещении, похожем на пещеру, в тусклом свете дежурного освещения лица были едва различимы.
– Вы
– Морозы мы, деды. Е-моё! Глаза-то разуй! – огрызнулся Володя Орлов. – На куртках видишь надпись? «Центроспас».
Он, Хабаров, Лавриков и Скворцов стояли лицом к стене с поднятыми руками. Тыча в спасателей автоматами, охрана производила обыск.
– Кто старший?
– Я старший, – ответил Хабаров.
– Вашу бабусю! – выругался Володя Орлов. – Спасай людей после этого!
– Замолчи! – потребовал Хабаров. – Я старший! – громче произнес он. – Нам поручено в связи с пожаром на заводе проверить, остались ли люди в подземных коммуникациях.
Емельянов рассмеялся.
– Тоже мне, чипы с дейлами!
– Если у вас все в порядке, мы возвращаемся, – сказал Хабаров.
Тагир обернулся к Осадчему, стоявшему поодаль.
Осадчий тяжело дышал, его лицо было мокрым от пота, исподлобья, с вызовом он смотрел на людей. Казалось, еще мгновение и он пустит в ход пистолет, зажатый в опущенной руке.
– В расход? – Тагир был уверен в положительном ответе.
– В подсобку, к остальным!
Развалившись в кресле, водрузив ноги на стол, Емельянов изучал содержимое бумажников. Время от времени он подхихикивал и корчил рожицы ложного умиления, разглядывая семейные фотографии.
– Никогда не понимал тех, кто таскает за собой мамочку, папочку, сыночка, дочку! Смотри, Тагир, живут же люди! Размножаются… А тут ничего, кроме проблем с уголовным кодексом!
Деньги, что находил, вплоть до монет, Емельянов прятал в свой карман.
– Не боишься брать вещи покойников?
Вошел Осадчий. Быстрым, стремительным шагом он пересек комнату, сел во главе стола.
– Так! Мы в полном порядке. У нас все хорошо. Нам нечем занять себя, кроме как разглядывать и воровать чужие вещи! Нам не надо пускать в расход тринадцать человек. Перед нами нет мерзкой опасности уличения в незаконном бизнесе, как нет и мерзкой перспективы потери миллионов и собственных шкур!
Емельянов удивленно уставился на Осадчего.
– Босс, это аутотренинг такой?
Осадчий врезал кулаком по столу.
Емельянов тут же убрал ноги со стола, сгреб бумажники, пододвинул их Осадчему. Из кармана выгреб деньги и высыпал поверх бумажников.
– Тагир, упакуй сырье и товар. Пусть власти ищут. Пусть сюда лезут. Здесь ничего нет. И не было. Никогда…
Тагир кивнул, сказал:
– Уходить верхом нет возможности. «Наружка» докладывает, на выходе какая-то непонятная канитель. Тоннелем опасно. Не знаем мы подземелья.
– Не беспокойся, Тагир. Есть тот, кто нас выведет без риска.
– Ты о спасателях?
– Нам все не нужны. Одного вполне хватит. Их главного. Давайте его ко мне!
– А рабочие?
– Что рабочие?
– Никита, может быть, правильнее будет сначала ликвидировать рабочих?
– Босс, я готов! – вскочил Емельянов. – Прикажите!
Осадчий усмехнулся.
– Я что, тебя с Емельяновым за огранку посажу или сам за огранку сяду? Тагир, никто не будет вдаваться в причины задержки поставок. Нам просто продырявят черепа.
– Босс, я – как вы скажете! – поторопился поддакнуть Емельянов.