Сиротский Бруклин
Шрифт:
Кони открыл дверцу машины вместо того, чтобы просто опустить стекло.
– Уводите отсюда вашу машину! – приказал Альберт.
– Посмотри на заднее сиденье, – промолвил Кони.
– Да мне наплевать, что у вас там. Этот вход – только для машин «скорой». Так что отваливайте отсюда.
– Вот что, Альберт, – остановил его я. – Этим вечером мы и есть «скорая». Лучше принеси носилки для нашего друга.
Минна выглядел ужасно. Он обескровел – в буквальном смысле слова, и в этом можно было убедиться, когда мы вытащили его из «линкольна». Его кровь пахла приближающейся грозой, пахла озоном. Двое студентов, одетых, как и врачи, в
Фрэнк открыл глаза.
– Где Кони? – спросил он. Его голос теперь напоминал свист проколотого воздушного шарика. Тому, кто не слышал, как громко он всегда звучал, ни в жизнь бы не догадаться, что у человека мог так сильно измениться голос.
– Возможно, его не пустили сюда, – ответил я. – Я и сам-то не должен здесь находиться.
– М-м-м…
– Гилберт – «Съешьте меня, йафф!»– кое о чем спрашивал тебя, – напомнил я. – Может, ты все-таки захочешь сказать, кто это сделал, пока мы тут ждем?
Студенты возились с его рубашкой, отрезая куски ткани длинными ножницами. Я отвел глаза.
Тут Минна снова улыбнулся.
– У меня тоже есть кое-что для тебя, – прошептал Фрэнк. Я наклонился к нему, чтобы получше расслышать его слова. – Я… вспомнил еще в машине. Осьминог и семиног сидят на заборе. Осьминог упал, кто остался?
– Семиног, – тихо ответил я. – Фрэнк, кто это сделал?
– А помнишь тот еврейский анекдот, который ты мне рассказал? О еврейке, которая едет на Тибет, чтобы повидать Верховного ламу?
– Конечно.
– Он мне понравился. Как звали того ламу? Помнишь, там в конце упоминается его имя?
– Ты имеешь в виду имя Ирвинг?
– Да-да, Ирвинг. – Я едва слышал его. – Вот кто. – Его глаза закрылись.
– Ты хочешь сказать, что это был человек по имени – «Дик! Черт! Чертополох!»– Ирвинг? Ирвинг пырнул тебя? Так зовут того здоровяка из машины? Ирвинг?
Минна прошептал что-то похожее на слово «помни». Остальные присутствовавшие в палате шумели, выкрикивали указания на своем профессиональном жаргоне.
– Помнить что?
Молчание.
– Имя Ирвинг? Или что-нибудь еще?
Минна не слушал меня. Медсестра рывком открыла ему рот, и он даже не воспротивился, даже не шевельнулся.
– Извините! – Это был врач. Невысокого роста, смуглый, небритый. Индиец или пакистанец, догадался я. Он заглянул мне в глаза. – А сейчас вы должны уйти, – сказал доктор.
– Я не могу этого сделать, – ответил я, мотая головой из стороны в сторону. А потом я поднял руку и похлопал его по плечу.
Врач не шелохнулся.
– Как вас зовут? – спросил он приветливо.
Только сейчас в измученном выражении его лица я разглядел следы нескольких тысяч подобных тяжелых ночей.
– Лайонел. – Я едва сумел сдержаться
– Синдром Туретта?
– Да-рог!
– Лайонел, нам нужно провести здесь несколько хирургических процедур. Вам следует подождать за дверью. – Он быстро кивнул в сторону выхода, указывая мне, куда идти. – Нужно, чтобы вы подписали бумаги за вашего друга.
Я оцепенело смотрел на Минну, мне хотелось рассказать ему еще анекдотик или попросить его самого поведать мне что-нибудь смешное. «Парень входит в…»
Медсестра принялась вталкивать в горло Минны длиннющую пластиковую трубку.
Я вышел тем же путем, каким вошел, и обнаружил сестру, занимавшуюся сортировкой больных. Не давая вырваться наружу крутящимся в голове словам «арбитраж и саботаж», я сообщил ей, что приехал с Минной, а она сказала, что только что говорила с Гилбертом. Еще она сказала, что позовет нас, когда будет нужно, и чтобы мы пока подождали.
Кони сидел, положив ногу на ногу и скрестив на груди руки. На его лице застыло сердитое выражение, он вздернул вверх подбородок, его вельветовая куртка была по-прежнему застегнута на все пуговицы. Гилберт занимал добрую половину двухместного диванчика, рядом с которым на столике были раскиданы старые журналы. Я подошел к нему и занял вторую половину дивана. Приемный покой был полон людей, которых легко можно было бы назвать «нищетой» или «отребьем»: испанцев, черных, русских и каких-то еще типов неясной национальности, девочек-подростков с красными глазами, держащих на руках младенцев (хотелось бы верить – братишек-сестренок, а вовсе не дочек-сыновей!), забытых обществом ветеранов, надеющихся вымолить здесь обезболивающие препараты, которых они никогда не получат; измученная домохозяйка успокаивала своего брата, скорчившегося, едва сдерживающего крик от боли в раздутом животе: кишечник бедняги уже несколько недель наотрез отказывался работать. Вот перепуганный любовник, изгнанный, как и я, из операционной. Он в ужасе смотрит на медсестру, занимающуюся распределением больных, и на глухо закрытые за ее спиной двери. Все остальные насторожены, держатся вызывающе и ждут, что вы будете дивиться случившемуся с ними, гадать, по чьей вине или преступной небрежности вам довелось разделить с ними эту жалкую часть их обычно замечательной, чистой и вообще нормальной жизни.
Я сидел минуты полторы, вспоминая нашу погоню, здание, принадлежавшее этому Брэйнуму, и раны Фрэнка. А в горле у меня кипели рвущиеся наружу выкрики.
– «Входит!»– закричал я.
Несколько человек подняли головы, смущенные моим приступом чревовещания. А может, думали они, это крикнула медсестра? Может, она назвала фамилию? Может, даже их фамилию, но неправильно произнесла ее?
– Только не начинай сейчас, ладно, – вполголоса проговорил Кони.
– Парень входит, входит в, пареньвходитв,– беспомощно глядя на него, протараторил я.
– Что?! Ты собираешься рассказать анекдот?
Силясь взять себя в руки, я издал нечленораздельный рык, напоминающий фразу «пареньвходитв». Однако внутреннее усилие стоило мне моей внешней сдержанности: я принялся быстро-быстро моргать.
– Может, тебе стоит выйти ненадолго? Выкурить сигаретку, например, – предложил Гилберт. Бедняга, он, как и я, был на грани срыва.