Сиротский Бруклин
Шрифт:
«Тайский-куриный-что?– продолжил мой мозг. – Вечно кудахтающая курица».
Джулия вернулась к столику, за которым сидели члены корпорации «Фудзисаки», вынула книжечку для заказов и стала записывать то, что они говорили на своем шепелявом английском. Я осторожно переложил юни в ковшик: есть палочками – это не для меня. Липкие – остренькие и солоноватые – оранжевые шарики скатывались в мое горло; конечно, Джулия была права – не для меня такая пища. Я попытался смешать на деревянной подставке три ярких цвета вместе – оранжевые шарики, зеленую пасту и редисочную стружку. Комбинация получилась – обалдеть; щекочущий аромат немедленно наполнил
Разумеется, представители «Фудзисаки» и шеф-повар, специалист по суши, тут же вновь воззрились на меня. Я махнул рукой, багровея от неловкости, они махнули в ответ, отвели глаза и вернулись к своему разговору. Я зачерпнул немного супа, надеясь хотя бы им смыть отвратительный привкус с языка. Обратный эффект. Суп оказался отличным – достойный ответ и укор тому ядовитому взрыву, который ему предшествовал. Он погнал тепло к груди, плечам и вниз, к желудку. Я даже не разобрал, что попало в ковшичек – то ли лук, то ли кокосовый орех, то ли кусочек курицы, но вкус был замечательный. Тогда я набрал еще один полный черпачок супа – с цыпленком на этот раз – и позволил питательной жидкости снова обогреть мой пищевод. До этого мгновения я не понимал, насколько сильно продрог, как мне хотелось тепла и уюта. У меня было такое чувство, что суп в буквальном смысле слова согревает мое сердце.
Беда пришла вместе с третьей ложкой. Я запустил ее глубоко в варево и вынул полную каких-то – я не смог разобрать, каких именно – овощей. Я выпил большую часть бульона, а потом принялся пережевывать овощную смесь, замечая, что некоторые овощи оказались жестче, чем я предполагал. Еще мне попался твердый лист с острыми краями, который не очень-то понравился моим зубам и, вместо того чтобы радовать мой рот, слегка оцарапал мне нёбо и язык. Но я стоически жевал его, надеясь, что он станет помягче. Ничего не помогало. Джулия подошла к моему столу в тот самый момент, когда я попытался вынуть лист изо рта.
– Кажется, в суп попал кусочек меню, – сказал я, выплевывая на стол неаппетитную массу.
– Это сорго лимонное, – сказала Джулия. – Его и не положено есть.
– А для чего же тогда его кладут в суп? – удивился я.
– Для аромата. Оно придает супу пикантный аромат.
– Что ж, с этим не стану спорить, – кивнул я. – Еще раз скажи, как это называется?
– Сорго лимонное, – повторила она. И уронила на стол рядом с моей тарелкой листочек бумаги. – Вот твой счет, Лайонел.
Я потянулся к ее руке, но она быстро отдернула ее – как будто мы играли в какую-то детскую игру, – и на столе остался только листок.
– Горло соленое, – выдохнул я.
– Что?
– Смеющийся Горрог. – На этот раз я говорил громче, но не потревожил «Фудзисаки». Пока что. Я беспомощно посмотрел на Джулию.
– До свидания, Лайонел. – Она быстро отошла от моего стола.
Счет на самом деле оказался вовсе не счетом. На обратной стороне листка почерком Джулии было написано: «ЕДА В ДОМЕ. ВСТРЕТИМСЯ В ДВА ТРИДЦАТЬ НА МАЯКЕ ДРУЖБЫ. УЕЗЖАЙ ОТСЮДА!!!»
Я доел суп, осторожно отодвинув в сторону несъедобный листок сорго лимонного. Потом встал из-за своего стола и пошел мимо парней из «Фудзисаки» к двери, надеясь ради Джулии оказаться невидимым. Но когда я проходил мимо, один из них повернул голову и схватил меня за локоть.
– Тебе понравилась еда? – спросил он.
– Очень, – ответил я.
Это был тот самый человек, который – тогда еще в костюме монаха – ударил меня по спине. Лицо от еды у него раскраснелось, а глаза
– Ты тот ученик Джерри-Роси, что нарушил правила, – сообразил он.
– Боюсь, что так.
– Это хорошо, что ты решил приехать сюда, – сказал он. – Тебе нужен долгий сэссин. Помнится, у тебя проблемы с речью.
– Так оно и есть, – кивнул я.
Он хлопнул меня по плечу, и я в ответ тоже похлопал его по плечу, почувствовав подложенный в пиджаке подплечник, прошитый толстым швом. С трудом оторвав руку, я хотел уйти, но было, увы, слишком поздно. Туретт заставил меня обойти весь стол и прикоснуться ко всем остальным. Я пошел вокруг стола, дотрагиваясь до плеч всех этих дорогущих костюмов. Ребята из «Фудзисаки» восприняли это как побуждение к действию и стали в ответ тоже похлопывать меня по спине и плечам, обмениваясь при этом какими-то шутками по-японски.
– Гуси, гуси, га-га-га. – Я старался сдерживаться и произносил слова-тики почти спокойно. – Говор, говор, разговор.
– Говор, га-га-га, – сказал один из «Фудзисаки», поднимая брови, словно подчеркивая важность замечания, и резко хватая при этом меня за локоть.
– Монах, монах, марионетка!– выкрикнул я, торопясь вприпрыжку обежать стол. – Оружейная трава, чертово семя!
– А теперь иди отсюда, – потребовал тот, что первым решил похлопать меня по плечу.
– Съешьте меня, «Фудзисаки»!– завопил я и бросился к двери.
Вторая шхуна уже вернулась в док. Я пробрался назад через стоянку «Йосииз» и спустился с холма, осматриваясь по сторонам. Из трубы хижины Фойбла в небо по-прежнему поднимался дымок, а на причале было совсем тихо. Возможно, капитан шхуны заглянул к Фойблу, чтобы выпить с ним бутылочку джина. А может, капитан уже лег спать после тяжкого трудового дня, начавшегося в три часа утра. Время для ловли морских ежей. Если капитан спит, то он достоин зависти: я-то сам прямо с ног валился. Я обогнул хижину, подошел к противоположному концу причала и увидел, что паромная пристань тоже пуста, паром ушел на остров, а билетная касса закрылась до завтра. Ветер задул с океана, и все побережье выглядело запущенным, словно Мэн в ноябре принадлежал одним только чайкам, которые парили над выгоревшей от солнца пристанью.
А потом я приметил какое-то движение на скрытой за кронами деревьев стоянке, какой-то признак жизни. Я осторожно обошел паромную пристань и приблизился к стоянке, пытаясь рассмотреть, что там происходит. На стоянке находился здоровяк. Он стоял на ветру в рассеянных лучах солнца между своей машиной и автомобилем Тони и читал, либо просто рассматривал, какие-то бумаги. Возможно, это были документы из «Л amp;Л». Пока я наблюдал за гигантом, он прочел бумаги и – не то разочарованный ими, не то просто утомленный чтением – разорвал их сначала на две, затем на четыре части. Подойдя к краю пристани, туда, где море отделялось от асфальта широкой полосой из пивных банок, между которыми бродили морские уточки, великан бросил разорванные листки в воду, но волны и ветер подхватили их и разбросали по гравию и ветвям деревьев. Однако он еще не закончил. В его руках было еще что-то маленькое, черное и блестящее; да уж не звонить ли он собрался, подумал я. Но тут сообразил, что гигант держит бумажник. Порывшись в нем, гигант вынул свернутые купюры и сунул в карман брюк, после вышвырнул бумажник, похоже, более удачно, чем обрывки документов: во всяком случае, бумажник перелетел через скалы и упал в воду. Впрочем, мне с моего места не было видно, куда именно он упал, думаю, и гигант этого не видел, но чувствовалось, что это его ни капельки не волнует. Волноваться вообще было не в его натуре.