Сиротский Бруклин
Шрифт:
Является ли чувство вины проявлением синдрома Туретта? Возможно.
Чувство вины почти никогда не отпускает меня – обычно я ощущаю его как легкие прикосновения потных пальцев. Вина стремится пробраться в любую щель, быть одновременно повсюду, проскользнуть в прошлое, чтобы укорить, чтобы задеть. Вина, как и симптомы моей болезни, перелетает безо всякой пользы от одного беспомощного человека к другому, презирая расстояния, обреченная ошибаться или быть с отвращением отвергнутой.
Вина, как и синдром Туретта, делает новые и новые попытки, но ничему не учится.
И виноватая душа – как
Я набрал номер телефона в Нью-Джерси.
– Тони мертв, – сообщил я.
– Это ужасная новость… – начал было Матрикарди.
– Да, да, ужасная, – перебил я его.
Я был в плохом настроении; настолько плохом, что просто не желал разговаривать с ними – да и все. Едва услышав голос Матрикарди, я отчего-то перестал чувствовать себя только человеком: нет, я не стал ни хуже, ни лучше; не то чтобы я переживал или сердился; не страдал ни от тика, ни от одиночества, – ну разве что настроение никуда не годилось. Но я был не просто человеческим существом – я был стрелой, летящей сквозь пространство и время.
– Выслушайте меня внимательно, – попросил я. – Фрэнка и Тони больше нет.
– Да, – подтвердил Матрикарди. Кажется, он уже начал понимать.
– Я узнал то, что вы хотели; я расскажу вам – но на этом все.
– Да, – не стал возражать он.
– Понимаете, мы больше никогда и ничем не будем связаны с вами.
– Кто это – мы? – удивился Матрикарди. – С кем я говорю?
– С «Л amp;Л», – объяснил я.
– Какой смысл говорить об «Л amp;Л», когда сначала убивают Фрэнка, а вот теперь и Тони? При чем тут «Л amp;Л»?
– Это наш бизнес.
– Так что же такое тебе известно, что, по-твоему, может нас заинтересовать?
– Джерард Минна живет на Восточной восемьдесят четвертой улице, в «Дзендо». Под другим именем, – добавил я. – Он ответствен за смерть Фрэнка.
– В «Дзендо»? – переспросили на другом конце провода.
– Это японский храм, – пояснил я.
Наступило долгое молчание.
– Мы не этого ждали от тебя, Лайонел.
Я молчал.
– Однако ты прав: твоя новость представляет для нас определенный интерес.
Я молчал.
– Мы с уважением отнесемся к твоим пожеланиям.
Итак, о вине мне было кое-что известно. А вот мщение – это совсем другое дело.
Мне еще надо подумать о мести.
Известный прежде как…
Жила– была девушка из Нантакета.
Нет, в самом деле, она была именно оттуда.
Ее отец с матерью были хиппи, так что она была маленьким хипповым ребеночком. Ее отец не всегда проводил время в Нантакете с семьей. А если и приезжал к семье, то ненадолго, и со временем его визиты становились все более короткими и редкими.
Девочка привыкла слушать пленки, которые оставил ее отец – серию лекций Алана Уоттса – введение в восточную философию для американцев в форме популяризаторских юмористических монологов. После того как отец вообще перестал приезжать, девочке постепенно стало казаться, что чарующий мужской голос на пленке – это и есть голос ее отца.
Когда девочка подросла, она поняла, что ошибается, но к тому времени она
Когда ей исполнилось восемнадцать лет, она поступила в колледж в Бостоне на художественное отделение, которое отчасти было еще и музеем. Девушка ненавидела колледж, ненавидела своих соучеников, ненавидела притворяться художницей и через два года ушла из колледжа.
Сначала она ненадолго вернулась в Нантакет, однако ее мать поселилась с мужчиной, который девушке не нравился, к тому же Нантакет – это ведь остров. Поэтому она вернулась в Бостон. Там девушка нашла паршивую работенку – устроилась официанткой в студенческой столовой, где ей приходилось без конца отбиваться от приставаний клиентов и коллег-официантов. Вечерами она посещала курсы йоги и собрания дзен-буддистов, которые проходили в подвале местного буддистского храма, где ей приходилось без конца отбиваться от приставаний инструкторов и других учащихся. Девушка решила, что ненавидит не только колледж, но и весь Бостон.
Через год или около того она посетила дзен-буддистский центр-убежище на побережье штата Мэн. Это было место поразительной красоты и, если не считать летних месяцев, когда город превращался в курорт для богатых бостонцев и ньюйоркцев, чудесного уединения. Мэн напоминал ей о Нантакете, о том, по чему она скучала. Девушка решила пройти полный курс обучения в центре, а чтобы подзаработать, устроилась официанткой в местный ресторан, специализирующийся на дарах моря. Ресторан находился совсем близко от дзен-буддистского центра и к тому времени уже был знаменит своими омарами.
Именно там девушка познакомилась с двумя братьями.
Сначала со старшим, который частенько наведывался в центр-убежище со своим приятелем. Приятель уже был приобщен к буддизму, старший брат – нет, но они оба немало пошумели в тихом Мэне, поскольку были полны нетерпения и типично городского цинизма, однако оба вполне серьезно и почтительно относились к дзен-буддизму. Старший брат положил глаз на девушку, как только их представили друг другу. Он был говоруном, каких встречать ей не доводилось, кроме разве что Алана Уоттса, чьи пленки она так долго слушала и чье влияние на девушку все еще было огромным. Однако старший брат не был Уоттсом. Он рассказывал какие-то истории о Бруклине, мелких беспорядках в городе, рассказывал анекдоты, причем некоторые из них – с кошмарным финалом. Своими разговорами он словно приблизил девушку к этому миру, сделал его осязаемым для нее, хотя на самом деле она была очень далека от него. Некоторым образом Бруклин, где она никогда не бывала, превратился для нее в романтический идеал города – более реальный, живой и забавный, чем ненавидимый ею Бостон.
Через некоторое время девушка и старший брат стали любовниками.
Довольно скоро визиты старшего брата сделались все более короткими и редкими.
Однажды старший брат вернулся в «импале», доверху набитой бумажными пакетами, в которых лежали его вещи, а также со своим младшим братом. Сделав внушительный вклад в фонд центра-убежища, братья поселились в его комнатах, окна которых выходили на прибрежную дорогу. На следующий день старший брат уехал на «импале», а вернулся на небольшом грузовичке с мэнскими номерами.