Сиротский Бруклин
Шрифт:
– Давай-ка садись, – нервно улыбнувшись, предложила Киммери.
Рядом с ее ложем находились свеча, коробочка с влажными салфетками и небольшая стопка дешевых романов. Здесь был ее личный уголок, штаб-квартира. Интересно, спросил я себя, часто ли к ней приходят гости. Почему-то у меня возникло такое чувство, что я – первый посторонний человек, зашедший к Киммери в квартиру.
– Но почему ты не спишь там? – спросил я, указывая на большую пустую комнату. Мои слова прозвучали как-то нелепо, как оправдания побежденного боксера, рассуждающего в раздевалке о своем проигрыше. Мой туреттовский мозг требовал точности, мелких деталей. Я почувствовал, что он наконец-то просыпается.
– Люди в окна заглядывают, –
– Ты могла бы повесить шторы. – Я указал на большое окно.
– Оно слишком велико, – сказала девушка. – Мне вообще не нравится эта комната. – Она, похоже, начинала сожалеть о том, что пригласила меня сюда. – Присаживайся, я принесу тебе воды.
Комната, которая ей так не нравилась, и составляла всю квартиру. А потому вместо комнаты она жила в прихожей. Но я решил больше ничего не говорить. Это убежище пришлось мне по нраву: казалось, Киммери заранее готовилась привести меня сюда и спрятать, будто знала, что я жду опасности и с неба, и из огромного мира Манхэттена, полного тайн и швейцаров.
Я уселся на ее постель, прислонился спиной к стене и вытянул ноги так, что ботинки оказались на полу. Матрас был до того тонкий, что я почувствовал, как копчик уперся прямо в пол. Только сейчас я увидел, что Киммери завязала мои шнурки двойным узлом. Я умышленно задержался на этой детали, сочтя, что раз уж я обратил внимание на такой пустяк, то сознание, пожалуй, возвращается ко мне; потом я стал вспоминать, как Киммери возилась со шнурками в такси. Я мысленно представил шишку у себя на черепе, и мое шаловливое сознание устремилось вперед, осваивая эту новую тему, а потому в голове у меня завертелись такие слова, как большая боль шикарная шишка пистолет поет сто лети так далее.
Я решил отвлечься и стал разглядывать книги, лежавшие рядом с матрасом. Первая, написанная Алланом Уоттсом, называлась «Мудрость небезопасности». В качестве закладки среди страниц лежала сложенная втрое брошюра, напечатанная на глянцевой бумаге. Я вытащил ее из книги. Брошюра была посвящена «Йосииз», центру-убежищу дзен-буддистов, а также придорожному тайско-японскому ресторанчику, расположенному на южном побережье штата Мэн. Напечатанный в конце текста под картой телефон был обведен синим фломастером. А в заголовке брошюры было выведено крупными буквами: «МИРНОЕ МЕСТО».
Мирный мерзавец.
Мерзкий мир.
Тут в прихожую из большой комнаты вышел кот. Скользнув мимо моих вытянутых ног, он принялся точить когти о мои брюки, и тишину нарушил интересный скрипучий звук: «пока-пока-пока». Кот был черно-белого окраса, с гитлеровскими усиками; заметив, что я за ним наблюдаю, он тоже вытаращился на меня. Я сунул брошюру в карман пиджака, потом снял его и положил в уголок. Котик продолжал терзать когтями мое бедро.
– Может, ты не любишь кошек? – спросила Киммери, возвращаясь из кухни с двумя стаканами воды.
– Кошерные кошки, – с глуповатым выражением на лице пробормотал я, не в силах совладать с сильным тиком. – Пирожки с котятами, пирожки с утятами.
– Ты голоден?
– Нет, нет, – поспешно ответил я, хотя, честно говоря, это была неправда. – И кошек я люблю. – При этом я старался держать руки подальше от кисы, чтобы мои ищущие пальцы не принялись щупать ее тельце. Лучше не рисковать, иначе Туретт заставит меня извиваться по-кошачьи, да еще и мурлыкать.
Я не могу держать кошек, потому что мое поведение сводит их с ума. Я знаю это точно: как-то раз уже пытался завести кошку, настоящую красавицу – серую и грациозную, размером с пол-Киммери. Я назвал ее Курочкой за смешные
Что хуже всего, ее страсть ласкаться разбудила в моем синдроме Туретта жажду разрушительства. Курочка подставляла свою узкую, акулью мордашку, и я начинал с силой водить по ней пальцами. В ответ она терлась мордой о мою ладонь и изгибала спину. Но тут меня схватывал тик, и я рывком убирал руку. А иногда я начинал искать ее по всей квартире и находил, когда ей хотелось поиграть в прятки или устроить мне засаду. Я хватал ее, хотя очевидно, что она – как любая другая кошка – сама предпочла бы подойти ко мне. Бывало, я прямо-таки испытывал ее терпение – например, мне приходило в голову проверить, будет ли она по-прежнему мурлыкать, если я начну гладить ее против шерсти. Позволит ли схватить ее священный хвост, когда я буду чесать ей за ушком? А что, если я попробую неожиданно прервать ее послеобеденный сладкий сон? Я пытался вселить в нее свою туреттовскую душу, словно она была восковой куколкой колдуна. Мне хотелось, чтобы эта кошка стала туреттовской кошкой. В результате у Курочки окончательно сдали нервы, она даже как-то уменьшилась и превратилась в шипящий комочек, готовый мгновенно выпустить когти. Через шесть месяцев я вынужден был найти ей новых хозяев – отдал ее в одну доминиканскую семью, жившую в соседнем доме. Они смогли вернуть ей истинную кошачью невозмутимость, но лишь после того, как бедняжка некоторое время провела, прячась от окружающих под плитой.
Большой кот-нацист продолжал точить когти о мои штаны. Киммери поставила у моих ног стаканы с водой, принесенные из кухни. Несмотря на то, что в комнате царил полумрак – в прихожей от тусклого светильника, висевшего у нас над головами, было не больше света, чем в комнате, по полу которой гуляли отблески городских огней, – Киммери впервые сняла очки, и я увидел, что у нее небольшие глаза с ласковым, ищущим выражением. Она села напротив меня, прислонившись спиной к стене, так что мы с ней стали похожи на стрелки часов, а серединой циферблата при этом оказались наши туфли. Судя по времени, которое мы с ней показывали, было четыре часа. Я попытался «перевести время» на полночь.
– Ты давно тут живешь? – поинтересовался я.
– У этого жилья такой вид, будто я расположилась здесь на однодневную ночевку, – промолвила Киммери, – но я живу так уже около месяца. Я недавно порвала со своим парнем, да это и заметно, правда?
– С тем самым торговцем ореосами? – Я живо представил себе загорелого, видавшего виды ковбоя, сидящего на лошади на фоне заходящего солнца и подносящего ко рту печенье, как сигарету. А потом, повинуясь тику, я вообразил, как этот же тип сквозь микроскоп разглядывает крошки от печенья, пытаясь разглядеть на них серийные номера.