Сиротка
Шрифт:
Мари-Эрмин звонко расцеловала монахиню в обе щеки. Она любила ее всей своей детской душой. От сестры Марии Магдалины девочка не видела ничего, кроме любви и ласки. Вот уже три года та заменяла ей мать.
Решение нарушить монашеский обет созрело годом ранее, когда Симон Маруа начал звать Элизабет мамой с радостной настойчивостью ребенка, недавно открывшего для себя возможность изъясняться словами. Мари-Эрмин стала за ним повторять, но нянюшка ее остановила:
— Увы, я не твоя мама!
Тем же вечером, услышав адресованные ей эти два слога, сестра Мария Магдалина
— Тебе нельзя называть меня мамой.
На ее взгляд, это было очень жестоко. Столь прочные узы связывали монахиню с Мари-Эрмин, что она уже не могла себе представить жизни без этого ребенка. При одной мысли об этом она покрывалась холодным потом. Ради того чтобы не расставаться с ней, двумя годами ранее молодая монахиня не колеблясь написала фальшивую записку, подделав почерк так, чтобы было похоже, будто ее написал тот же человек, что и ту, первую, найденную в чепчике Мари-Эрмин. Но эта ложь тяжким грузом легла на сердце. Она даже исповедовалась в этом грехе кюре. Отец Бордеро, естественно, тайну исповеди сохранил, но впредь запретил совершать недостойные ее сана поступки. И вот, сохранив глубокую веру в Бога, сестра Мария Магдалина вознамерилась со спокойной совестью отказаться от принятых обетов. Одна только мать-настоятельница знала о ее намерениях.
— Ваше призвание рождено большим горем, поэтому временами я сомневалась в правильности принятого вами решения, сестра, — говорила она. — Надеюсь, позднее вы не пожалеете о своем выборе и Господь будет направлять ваши поступки. Вы сможете преподавать в мирской школе, если захотите. Остается нерешенным вопрос о родителях Мари-Эрмин. Сомневаюсь, что эти люди когда-нибудь объявятся, несмотря на найденную нами записку. Однако, если это все-таки случится, господин кюре направит их к вам.
Сестра Аполлония отнеслась к ситуации с пониманием. Она часто задумывалась о судьбе Мари-Эрмин, и ей приятно было осознавать, что девочка попадет в состоятельную семью коммерсантов.
— А теперь нам пора возвращаться, Эрмин, — вздохнула сестра Мария Магдалина. — И мы вместе помолимся о нашей дорогой Элизабет.
Девочка подняла голову и спросила:
— А я смогу завтра увидеть маленького? Анетта сказала, что у Элизабет будет маленький.
Монахиня поправила розовую ленточку в волосах ребенка. И, умиленная, снова ее поцеловала.
— Конечно, мы пойдем посмотреть на малыша. Но не завтра, а через неделю. Эти дни ты будешь со мной, а во время занятий за тобой присмотрит сестра Викторианна.
Обычно в присутствии таких маленьких детей, как Мари-Эрмин, вопросы беременности или материнства не обсуждались. Несмотря на то что Элизабет с некоторых пор носила просторные платья, чтобы скрыть свое положение, Мари-Эрмин часто спрашивала, почему у нянюшки так округлился животик, но никто не давал ей ответа.
Сестра взяла малышку за руку. Они не спеша вернулись к монастырю. Ветер был ласковым и свежим. Возвышаясь над рядом домов, сверкал на солнце водопад, похожий на причудливую драгоценность, вставленную в склон холма.
Сестре Марии Магдалине пришло на ум, что Валь-Жальбер — благословенное
Проходя мимо дома семьи Маруа, обе услышали душераздирающий крик. Окно спальни второго этажа было распахнуто настежь.
— Бетти больно! — закричала Мари-Эрмин.
— Да, но она быстро поправится, — ответила монахиня, увлекая ребенка на крыльцо монастырской школы.
Смена Жозефа начиналась в семь вечера. Он кружил по кухне с трубкой во рту. Пронзительные крики Элизабет сводили его с ума. Временами она испускала хриплый, почти звериный вопль, и это было еще хуже.
«Бетти, будь молодцом! — повторял он про себя. — С первенцем, Симоном, она так не мучилась. Что-то пошло не так…»
Акушерка была рядом с его женой. Анетта Дюпре увела к себе испуганного Симона. Сама она в прошлом году родила своего пятого ребенка — девочку весом в шесть фунтов. Увидев испуганное лицо Жозефа, Анетта не удержалась от злорадного замечания:
— Мне дети даются без труда! А у вашей Бетти, наверное, от природы в теле какой-то изъян!
Шли часы. Элизабет все также стонала и плакала. Добросердечная Селин Тибо, беременная седьмым ребенком, пришла поддержать будущего отца. Жозеф искренне уважал эту сдержанную и всегда готовую помочь женщину.
— Я был бы рад, если бы ребенок родился еще днем, — сказал он Селин. — Сейчас вот уйду на работу, и хорош будет из меня работник! Только и мыслей, как мучается моя Бетти!
— Я поднимусь и посмотрю, как там она, — предложила Селин.
В комнате все было готово к появлению новорожденного. Оцинкованная Ванночка с теплой водой стояла на принесенном из кухни столе. Рядом — стопка чистого белья и пеленок. Элизабет, бледная и мокрая от пота, тужилась изо всех сил, а акушерка по мере возможности ей помогала.
— А, это вы, Мадам Тибо! — воскликнула она при виде посетительницы. — Помогите мне, пожалуйста! Встаньте у изголовья кровати и подержите мадам Маруа за спину. Ребенок ленивый, и крупный к тому же. Мне нужно его ухватить, иначе это затянется надолго, а бедняжка совсем выбилась из сил! Роды начались внезапно. Утром отошли воды, и я думала, что все быстро закончится.
Искренне сочувствуя роженице, Селин погладила ее по лбу.
— Позовите ко мне Жозефа! — умоляющим голосом прошептала та.
— Упаси Боже! Здесь не место мужчинам! — воскликнула акушерка. — Тужьтесь, моя милая, тужьтесь сильнее!
Наконец появилась головка ребенка, а потом и плечики. Молодая мать испустила такой страшный крик, словно готовилась отдать Богу душу. Ему эхом ответил писк новорожденного. С перекошенным от ужаса лицом Жозеф ворвался в комнату.
— Ну что?
— У вас замечательный паренек, месье Маруа, — объявила акушерка. — Светловолосый, как его мамочка.
Совершенно вымотанная, Элизабет разрыдалась. Господь отказал ей в радости иметь свою родную девочку. Но зато муж вне себя от счастья, и это слабое, но утешение… Однако стоило ей прижать новорожденного к груди, как от разочарования не осталось и следа.