Сирень
Шрифт:
Я услышала гортанный смешок Рика, за которым последовало приглушенное проклятие, а затем чьи-то зубы пронзили меня, и я почувствовал вкус вишни на своем языке. О, боже. Отъебись, вагина.
— Полагаю, тебе уже пора идти? — спросил он меня.
— Ага. Извини. Мама не разрешает мне разговаривать с мальчиками, пока я не научусь распознавать того, кто явно уже занят.
Дешевый удар, но этот придурок его заслужил.
Рик снова замолчал, и к нему вернулось чувство стыда, как и должно было быть. Нам не следовало
— Скажи мне, как это исправить, — умолял он, пока Гриффин продолжала колотить в дверь и выкрикивать непристойности. Вполне возможно, она была самым циничным человеком на свете. Даже если бы я простила их, будьте уверены, она никогда бы этого не сделала.
С богом, Маэко.
— Не уверена, что ты сможешь, — тяжесть этой правды легла на мои плечи, и я была рада, что уже сижу. Розы. Я почувствовала запах роз. — Не думала, что когда-нибудь смогу, но я уже простила тебя, — честно сказала я ему. — Но не знаю, смогу ли я когда-нибудь снова доверять тебе.
Он снова замолчал, а потом…
— Ты прощаешь меня? — прошептал он. В его тоне слышалось облегчение, а также удивление.
— У тебя есть ребенок, о котором тебе не разрешалось знать — ребенок, рожденный в союзе, о котором ты, очевидно, все еще достаточно заботишься, чтобы сохранить его после всего этого времени. Я знаю, почему ты колебался, и понимаю. Вот почему я не могу просить тебя отвернуться от них. Я не могу нести ответственность за то, что кто-то другой не является тем, кто он есть на самом деле. Включая меня саму.
— Брэкстон…
— Ты освободил меня, — закрыв глаза, я почувствовала, что могу влететь. — Хьюстон? Лорен? Знаю, вы слушаете, — я услышала движение на заднем фоне и представила, как они наклоняются ближе. — Вы тоже освободили меня, — прошептала я им. — Но доверять вам — значит просить меня снова взвалить на себя этот груз, и… я не могу.
Я почувствовала извинение на своих губах и проглотила его.
Я не буду жалеть.
В течение нескольких блаженных недель они могли попросить меня набросить лассо на Луну, и я бы попросила их передать мне веревку.
Но они не боролись за меня с помощью правды.
Они предпочли потерять меня с помощью лжи.
На заднем плане послышалось шарканье, когда телефон перешел из рук в руки, а затем в трубке послышалось тяжелое дыхание.
Лорен.
Я поняла, что это он, еще до того, как он заговорил. Не знаю, как. Просто знала.
— Мы услышали, что ты сказала, и я говорю тебе, что этого будет недостаточно, — предупредил он. Я чувствовала, как он кипит, даже через телефон, и вцепилась в простыни, пока они не оказались у меня в кулаке. — Ты хочешь закончить тур? Отлично. Но знай вот что. Это не конец, пока все не закончится. Ты предъявила свои права, пронзив стрелой наши сердца, а теперь пустишь нам кровь.
Он повесил трубку.
ШЕСТЬДЕСЯТ
Так
Она жалась к своим подругам, чтобы мы не могли подойти слишком близко. Они никогда не отходили от нее ни на шаг. Ни разу с того момента, как они втроем появились в аэропорту. Мы предположили, что ее подруги пришли проводить ее, пока не заметили багаж. Этого хватит им на пару недель.
Рев в моей голове не утихал до тех пор, пока я не начал рассуждать рационально.
Рано или поздно им придется покинуть Брэкстон.
Нам потребуется больше трех месяцев, чтобы проехать через одну только Европу, и у нас оставалось еще четыре континента. Каждый раз, когда взгляд Брэкстон встречался с нашим во время двенадцатичасового перелета, я задавался вопросом, думала ли она тоже об этом.
Она не может избегать нас вечно.
И если она хотела, чтобы мы поверили, что у нас нет ни единого шанса, она посылала какие-то безумно противоречивые сообщения. Она была здесь только по той причине, что ей все еще было не все равно.
Кто-то должен был предупредить ее, что если она уступит нам хоть дюйм, мы пройдем целую чертову милю. Может быть, это сделали ее подруги, и именно поэтому они были здесь.
Единственным недостатком их плана было то, что они не могли остаться. Мы все это знали, но никто не осмеливался сказать ни слова.
К тому времени, когда мы приземлились в Берлине около полудня, мы все устали и страдали от смены часовых поясов, поэтому направились прямиком в отель. Хотя я знал, что никто не будет спать.
Хьюстон, Лорен и я строили заговор, но и они тоже.
Завтра вечером мы выйдем на сцену перед семьюдесятью тысячами зрителей на Олимпийском стадионе, так что у нас будет достаточно времени для озорства.
— Ух ты, — заметила Гриффин, оглядывая вестибюль отеля и все его великолепие.
— Я никогда раньше не останавливалась в таком шикарном месте, — выпалила Маэко.
Я тоже огляделся, пока наша охрана сопровождала нас шестерых к лифтам, и попытался увидеть это глазами девушек. Можно подумать, что сирота, который рос ни с чем, пропускал приемы пищи и носил дырявую одежду до двадцати двух лет, никогда не привыкнет к такой роскоши.
Прошло всего шесть лет.
Впервые я, возможно, отождествил себя с Лореном, на которого, казалось, никогда не производило впечатления что-либо с высокой ценой. Я думал, он просто избалован, каковым он и был, но в этом было нечто большее… и в нем самом.
Правда заключалась в том, что жизнь быстро надоедала.
А без того, что действительно имело значение, было легко вообще перестать заботиться об этом.
Я взглянул на Брэкстон и постарался не слишком пристально смотреть на ее улыбку. Она рассказывала своим подругам об отелях, в которых мы останавливались, разговор, который, я был уверен, у них уже состоялся, но все было понятно. Ей нужно было отвлечь себя от неизбежного.