Сирэн

Лазаревский Борис Александрович

— С удовольствием, да я и сам его не читал.

Чиновник взял книгу, и глаза его забегали взад и вперёд по строчкам. Окончив читать, он сделал недоумевающую физиономию и сказал:

— Нечто весьма туманное.

«Ну, брат, тебе зажжённую спичку поднести к глазам, так и та покажется туманной», — подумал Робустов.

Чиновник пододвинулся к немцу и медленно стал переводить. Тот наморщил лоб и внимательно слушал, а когда чтение кончилось, покраснел и сказал:

— Такие рассказы писать и даже читать — большой грех. Этот автор напоминает мне француза Мопассана.

Чиновник

весело захихикал.

— Да, это ужасный рассказ, — снова проговорил немец. — И Fr"aulein не обиделась, когда вы его прочли?

— Нет, напротив, он произвёл на неё глубокое впечатление.

— Schrecklich [7] .

— Ну, что же, значит мы с вами в литературных вкусах не сходимся, а вот кстати у меня к вам есть просьба. Я вам дам свой адрес и оставлю денег, а когда вы отпечатаете тот снимок, который сделали с меня и с этой Fr"aulein, то, будете любезны, вышлите мне его.

7

ужасно — нем.

— Хорошо, хорошо, очень хорошо, — скороговоркой ответил Пестлер, потом встал и пошёл в соседнее пустое купе, где лежали его фотографические принадлежности.

Минуты через две он вернулся. Вид у него был торжествующий.

— Ах, какое несчастье, какое несчастье… — сказал он.

— Что такое? — спросил Робустов.

— Вообразите, когда я снимал, я забыл переменить пластинку и, таким образом, оба снимка вышли на одной пластинке и окончательно испорчены.

Немец и чиновник, точно сговорившись, вдруг начали хохотать. Смеялись они долго и весело точно мальчики в цирке.

«Неужели они завидуют тому, что Сирэн предпочитает говорить со мною», — подумал Робустов, постарался улыбнуться и вышел в коридорчик.

Сирэн стояла у окна на прежнем месте. Он подошёл к ней и рассказал ей обо всём, что делалось и говорилось в мужском купе.

— Вот 6едные, — сказала Сирэн и улыбнулась.

— Что бедные, это Господь с ними, но меня вот что интересует: Сирэн училась немного у папы и мамы, немного у людей в синих сюртуках, которые ей давали тоже немногое, и понимает… А те — один едет просвещать тёмных людей, другой окончил две академии, и оба дико хохочут после прочтения такого рассказа.

Рука Сирэн лежала на подоконнике, Робустов незаметно положил на неё свою и чувствовал, как её ручка нежна и горяча. Сирэн минуты две не отнимала её, потом потихоньку освободила и едва слышно произнесла:

— Ну, зачем?..

Солнце подходило к западу, и снежные вершины, уже значительно отдалившиеся от железнодорожного пути, стали ярко-оранжевыми и ещё более красивыми. Незаметно скоро совсем стемнело, и по небу засветились крупные зеленоватые звёзды. На одном из разъездов, недалеко от станции «Дербент» ожидали встречного пассажирского поезда и стояли очень долго. Сирэн надела верхнюю кофточку и попросила у матери позволения погулять. Ступеньки вагона пришлись высоко над платформой, и, помогая Сирэн сойти, Робустов почти снёс её на руках. Охватив рукой её гибкую талию, он невольно зажмурил глаза, и ему

захотелось, чтобы этот момент продолжался бесконечно долго.

На втором пути стоял длинный товарный поезд, часть его была внутри освещена, и там виднелись силуэты людей. Поезд был воинский с возвращавшимися после службы домой кубанскими казаками-пластунами.

В последнем вагоне они сидели целым рядом, свесив ноги, и пели.

Один голос, удивительно высокий и звенящий как стальная струна, начал:

«По-вий ви-тре На Вкра-и-и-ну»…

А хор, небольшой и негромкий, тихо вступил:

«Де по-о-кинув я ди-вчину, Де-е поки-и-нув кар-р-ри очи»…

И весь его снова покрыл один звенящий голос словами:

«По-вий вит-ре и-из-з пивно-о-очи»…

и сразу стих, точно уплыл к звёздам.

Робустов слыхал этот мотив и раньше, но теперь не узнал его. Нотного, искусственного, шлифованного в нём ничего не осталось. Пели, точно в самом деле обращаясь к ветру, просили его слетать домой и верили, что он их слышит.

Начали другую, — весёлую, с присвистом и позвякиванием тулумбаса, но монотонную, без остановок между куплетами, и вдруг смолкли.

— А шоб воны подурилы, дви станции зосталось, та ни як не довезуть, — проговорил чей-то грубый голос, закашлял и затем послышался плевок.

— Живи будем — дойдем, — ответил другой.

— Вот, если бы они ещё раз спели эту первую песню, — сказал Робустов.

— Я не понимаю по-малороссийски, но мотив необыкновенно красивый и грустный, — отозвалась Сирэн.

Далеко на пути за красным огнём семафора показались три ясных дрожавших точки поезда, которого ждали. Ударили второй звонок. Робустов снова помог Сирэн войти в вагон.

— Нужно пойти представиться маме, чтобы она не подумала, что я осталась, — сказала она, ушла и через минуту вернулась.

— Ну что? — спросил Робустов.

— Ничего, просила только долго не оставаться на площадке.

Три фонаря приближавшегося поезда выросли в огненный треугольник, а красный огонь на семафоре вдруг стал белым. Наконец, прохрипел мимо паровоз, и замелькали освещённые окна. Сквозь гул подходившего поезда едва можно было расслышать третий звонок и свистки. Вагон легонько дёрнуло, и он поплыл всё скорее и скорее.

— Вот, — сказал Робустов, — встретились мы с вами, а завтра распрощаемся и, пожалуй, никогда больше не увидимся. Да, так вот что: хотелось бы мне, Сирэн, знать, кто из нас считает себя счастливее, и кто на самом деле счастливее, не в данный момент, а вообще.

— Что это вам пришло в голову. Вы — мужчина, вы самостоятельнее, следовательно, ваше счастье у вас в руках. Я — женщина, мне приходится считаться с массою условностей, от которых меня не спасут ни мама, ни деньги, никто, и эти условности всегда будут мне отравлять лучшие минуты жизни…